Диего
Шрифт:
— Не впущу! — кричу я. Затем перехожу на итальянский. Знаю, что Сара на нем не говорит, а русские девушки и подавно, они едва говорят на английском. — Уходи, пока не приехали копы! Я ничего не скажу им о тебе, но уходи!
— Доната! Я могу все объяснить! Просто дай мне шанс, черт возьми! — отвечает он на итальянском.
Верно. Или я пойду с ним, и мы вернемся к тому, что было раньше.
— Уходи! — кричу я. — Они тебя арестуют! Иди!
— Я не оставлю тебя, Доната! Никогда! Ты моя, слышишь меня? — орет он в ответ все так же на итальянском.
Внезапно давление с той стороны двери исчезает,
Когда звуки стихают, у меня сердце разрывается. Я хочу побежать за ним, хочу умолять его простить меня, хотя и сделала единственный разумный выбор. Вместо этого опускаюсь на колени рядом с Сарой и обнимаю ее.
Глава 22
Минуту спустя комната уже кишит полицейскими. Еще через пару минут они находят одеяла, чтобы прикрыть нашу наготу. Затем спешно выводят нас. Примерно в квартале от дома стоят машины скорой помощи. Полицейские ведут нас к ним, поддерживая, когда спотыкаемся.
Русские девушки что-то лепечут им, размахивая руками в попытке объясниться. Копы задают нам вопросы, но я лишь бормочу что-то невнятное, притворяясь ошеломленной и с трудом соображающей. Саре даже не нужно притворяться, она в полубессознательном состоянии.
Меня трясет, я продрогла до костей, хотя на меня набросили одеяла. Мужчине снесли голову в нескольких дюймах от меня. Ко мне приставали, надо мной издевались. Я больше никогда не увижу Диего.
И я уже начинаю сомневаться в себе. Не знаю, правильное ли решение приняла. Часть меня жалеет, что я не поехала с ним, даже если бы мы провели вместе лишь несколько дней. Я бы лежала в его объятиях. Таяла бы от его поцелуев. Но после Анджело бы ждал меня?
Пока мы мчимся к больнице, смотрю в окно. Свобода. Я свободна, могу пойти куда угодно, могу делать что угодно. Так почему же я чувствую такое опустошение и уныние?
Этот день кажется вечностью, но еще только вечер.
Следующие несколько часов проходят как в тумане. Мне разрешают помыться. Затем выдают больничную сорочку и проводят осмотр. Я отрицаю факт изнасилования. В целом со мной все в порядке, если не считать шишек и синяков. Приходит правозащитник и пытается поговорить со мной, а я вежливо, но твердо говорю, что сейчас не готова к разговору. Перед уходом она оставляет свою визитку.
Сижу на кровати в отделении неотложной помощи, занавески вокруг меня задернуты. Входит офицер полиции и пытается допросить меня, а я убедительно делаю вид, что слишком расстроена, чтобы говорить. Мне нужно придумать, что сказать, чтобы защитить Диего.
Думаю, русские девушки сдадут своих похитителей. Яша уже мертв. Но знали ли они о Вячеславе? В любом случае, у него проблемы. Полиция наверняка начнет расследование, как только выяснит, кем был Яша, и, возможно, федералы тоже. Девочки не знают ничего, что могло бы навести копов на Диего, и хорошо.
Вскоре
Сара молча кладет на кровать сложенную стопкой одежду, сумочку и туфли. Заглядываю в сумочку: внутри пачки банкнот и мобильный телефон. Должно быть, здесь тысяч десять долларов, а может, и больше.
Ее отец смотрит на меня со жгучей ненавистью.
— Я даю тебе это, потому что Сара умоляла меня об этом. И это больше, чем ты заслуживаешь. Все, что случилось с моей дочерью, произошло из-за тебя. Ты будешь держаться от нее подальше, слышишь? Или я тебя прикончу.
— Папочка! — вскрикивает Сара, ее глаза застилают слезы. — Не разговаривай с ней так! Я рассказала тебе, что произошло. Это на сто процентов моя вина. И если бы ты только захотел помочь, когда я сказала тебе, что ее похитили...
Мне надоело, что меня третируют физически и словесно.
— Вы оба ошибаетесь, — говорю я. — Во всем, что случилось с вашей дочерью, виноваты вы, сенатор Филлмур. Вы продажный сенатор, вы тусуетесь с бандитами, и ваша дочь оказалась втянута в это. Она бы никогда не встретила Джонни, если бы не вы.
— Тихо! — яростно шипит он. — Знаешь, что я могу с тобой сделать?
— Простите, не могли бы вы угрожать мне погромче, продажный сенатор? — повышаю голос. Его глаза расширяются от тревоги и гнева. — Я знаю о вас слишком много, чтобы вы пытались давить на меня своим авторитетом, — добавляю, но уже тише.
Медсестра заглядывает и хмурится.
— Все в порядке? — спрашивает она меня.
Смотрю на нее с видом маленькой беспомощной девочки, натягивая на себя простыню, как будто мне страшно.
— Сенатор только что угрожал мне, и я хочу, чтобы он ушел.
Сенатор Филлмор прожигает меня взглядом, способным раскалить сталь, и выходит, а Сара следует за ним. Она останавливается, оглядываясь на меня.
— В одном он прав, — говорю я хриплым от горя голосом. — Тебе не стоит находиться рядом со мной, я опасна. Ты не должна иметь ничего общего с этим миром. Я люблю тебя, Сара, спасибо, что прикрываешь меня. Но это должно быть прощанием. Если ты позвонишь мне, я не отвечу. Ради твоей же безопасности.
Медсестра стоит на месте.
— Сара, пойдем! Сейчас же! — кричит ей отец.
По ее лицу текут слезы, но она кивает.
Когда она уходит, я чувствую себя совершенно одинокой. Медсестра покидает палату, я откидываю простыню и быстро сбрасываю больничную сорочку, натягивая брюки и блузку. Руки все еще трясутся; а перестанут ли когда-нибудь?
Выглядываю из-за занавески и вижу, что Сара с отцом ушли, а полицейский, который пытался поговорить со мной, теперь флиртует с медсестрой, сидящей на сестринском посту. Знаю, что долго тянуть время не удастся. Копы потребуют ответов. У отца Сары целая армия адвокатов, которые проконтролируют, чтобы ее показания никак не обличили сенатора, но я сама по себе.