Дежавю
Шрифт:
– Вот! – Она читала статью на сайте организаторов премии: – «Основная борьба проходила между доктором медицинских наук Виктором Вербахом, открывшим новый вирус гриппа, способный к постоянным мутациям…»
– Серьёзно? За это ещё и награждают?
– «…и Питером Кларком, изобретшим основной компонент, входящий в состав лекарства, купирующего способность раковых клеток к размножению. Победителем оказался мистер Питер Кларк, с чем мы его сердечно поздравляем…»
– Ну и как скоро мы найдём этого Виктора Вербаха?
– Он живёт в двух кварталах отсюда, – сказала
– Это на сайте премии так написано?
– Я знаю Вербаха. Отец всегда его костерил, а тот недолюбливал отца.
– В общем, они хорошие знакомые.
– Ещё какие…
Я выкрутил руль и нажал на газ.
Дом мистера Вербаха ничем не отличался от других многоквартирных домов этого района, значительно уступая в своём богатстве особняку Кларков. Обшарпанная кирпичная кладка, исписанная по низу нецензурной бранью и такими же рисуночками.
– И что мы ему скажем? – спросил я, ожидая ответа от домофона.
– Да-а, – раздался тягучий мужской голос.
– Мистер Вербах, это Анна Кларк.
– Кто?
– Анна Кларк, мой отец был знаком с вами, Питер Кларк…
Подъездная дверь отстала от магнитного замка, а за ней открылась и дверь на площадку первого этажа.
Мистер Вербах, в одних панталонах и рваных ботинках, стоял на пороге своей квартиры. На известного доктора медицинских наук он совсем не был похож, он не походил ни на какого приличного доктора, слишком странен был его вид.
– Проходите, – улыбнулся он какой-то странной улыбкой и распахнул дверь.
Что-то с ним было не так. Мы осторожно вошли. Небольшая квартирка забита доверху стопками книг и всевозможных бумаг, доска исписана формулами. На столе среди таких же книжно-журнальных кип, что стояли вдоль стен и на полу, было несколько чашек с недопитым чаем, на дне которых уже завелась мелкая живность. Скорее всего, он уже давно не выходил на работу, скорее всего, он вообще никуда не выходил.
– Анна, – протянул мистер Вербах, – я помню вас ещё студенткой…
– Я тоже вас помню, мистер Вербах.
– Вы уже вернулись из Китая?
– Из Японии, мистер Вербах.
– Ах да, из Японии. Вы будете чай? Интересный факт – чай не имеет вкуса, это нам кажется, что имеет, из-за запаха…
– Нет, спасибо.
– Вообще, нам очень многое кажется. – Он прислушался к чему-то, будто пытаясь поймать какой-то звук, а после продолжил: – И самое интересное, – прошёл он на кухню и кричал уже оттуда, – самое интересное, что это самое «кажется» порою реальней реальности. Хотя, что такое реальность, никто и не знает, может, сон реальнее яви, может, мы все не здесь…
– Вы знаете, мне кажется, нам лучше уйти, – шепнул я Анне на ухо, – по-моему, он чуть-чуть не в себе.
– Как и все мы?
– Нет, по-моему, хуже.
– Быть чуть-чуть не в себе – вполне себе норма, Керри. К тому же он вспомнил меня и моего отца, а это уже хоть что-то.
– Да вот только которого из двух? Того, что умер недавно, или того, что погиб двадцать лет назад?
– Это не важно! –
Хотя, мне кажется, он и так бы нас не услышал. Тяжело услышать кого-то, когда слушаешь только себя.
– Послушайте его, он что-то знает, ему тоже кажется всё странным. Вы всегда судите людей по внешнему виду?
– Когда внешний вид кричит о безумии – да. Он же сумасшедший!
– Ш-ш-ш, он может услышать!
Старик вышел из кухни.
– Я не нашёл ни одной чашки, – сказал он, держа две.
– Ничего, – улыбнулась Анна, взяв одну, – мистер Вербах, вы, наверное, слышали, что мой отец умер неделю назад…
– Умер? – разулыбался он. – Наконец-то!
– Простите?
– Этот прохиндей забрал мою награду, право на грант, моё будущее. Он изменил всё моё будущее!
– Вы о чём? – переспросил я.
– Это я тогда победил! – Вербах залился истеричным смехом. – Я победил, а его тогда и в помине не было! Его не было в номинантах!
– А вот тут поподробнее, – остановил его я, – вы говорите, что мистера Кларка не было?
– Не было, не было его! Только я не помню почему, не помню, – тёр он настойчиво лоб, – проклятая память…
– Потому что он умер? – осторожно спросил я.
– Да! – крикнул он. – Потому что он умер! Я был лучше тогда, и я лучше сейчас! Я победил и забрал ту награду и грант на продолжение исследования. Это я получил мировую славу! А ещё лабораторию, свою лабораторию, я всё помню, я всё помню, – тряс он пальцем перед моим лицом. – Эта Мария, соцработница из госструктуры, что приносит мне еду и лекарства, она думает, что я спятил. А я говорил ей, я говорил, что я сейчас абсолютно не я. Нет, вы не подумайте, я не сошёл с ума. Но я сейчас не здесь, не в трусах, нет, конечно в трусах, но не только в них, я сейчас в дорогом костюме, за столом своего кабинета, разбираю бумаги и даю нагоняй секретарше, а с месяц назад я вернулся с медицинской конференции в Питтсбурге, а через месяц мне улетать в Гамбург, но вряд ли это получится, – посмотрел он на себя, – что-то пошло не так…
– Что именно, мистер Вербах?
– Всё! Всё, что меня окружает, пошло не так, – он перешёл на быстрый шёпот, – всё пошло не оттуда и идёт не туда. Я поэтому не хожу по магазинам, я не выхожу на улицу, там, за порогом, – он указал на дверь, – совершенно не моя жизнь. Но Мария не верит мне, последнее время она что-то записывает, что-то записывает в свой блокнот, – он наклонился к Анне, – мне кажется, меня скоро заберут…
– Вам не нужно говорить об этом со всеми, поговорите с нами, мы тоже…
– А вы, вы, – Вербах вдруг остановился и посмотрел на нас, – а вы знаете, что этот тростниковый сахар – тот же белый, только подкрашенный? Настоящий очень дорогой. – Взял он щипчиками один кубик и посмотрел на него, прищурив глаз.
– Вы же всё понимаете, – говорила с ним Анна, – и помните всё…
– Помню что? – не понял доктор.
– Что победили.
– Я? Победил? – он оторвался от рассматривания кубика сахара. – Когда?
– Вы же сами сказали…
– Сказал! А что я сказал?