Деяния любви

Листфилд Эмили

«Джулия, милая!

Я уже скучаю по тебе. Считай меня просто старой нюней, но, как поется в песне, я привыкла к твоему лицу. Надеюсь, ты прекрасно проведешь эти выходные. Постарайся быть не слишком суровой со своим отцом (не хмурься, сокровище, ты знаешь, о чем я). Ты моя самая-самая любимая девочка. Будь умницей. Я тебя люблю.

Мама».

Джулия аккуратно сложила записку, выключила фонарик

и прошла по комнате, чтобы убрать ее назад в коричневый бумажный пакет.

Возвращаясь к своей кровати, она разок оступилась в темной незнакомой комнате. Она никогда не могла понять, почему ее мать так любила петь несмотря на то, что постоянно фальшивила. Мать пела и смеялась – она знала, что это смущает Джулию и не укладывается в ее понятия о приличиях.

– Мама!

На лице Энн озорная гримаса:

– «Я привыкла к твоему лицу, оно словно пробуждает рассвет…»

Почти бессознательно Джулия тихонько замурлыкала мелодию себе под нос. «Словно вдох и выдох…»

Внезапно она замолчала. Издалека до нее донесся тихий звук голосов Джона и Сэнди, глухой и ровный, как поток, и она различила в этом потоке собственное имя. Она лежала, притаившись, и вслушивалась.

Риэрдон встал.

– Обвинение вызывает Нолана Парселла.

Парселл, сильно растолстевший за последние несколько лет, тяжело затопал по проходу, но даже он терялся под высокими сводами, определенно возведенными, словно в соборах, чтобы напоминать о высшей силе. Резиновые подметки его обуви скрипнули, когда он остановился, чтобы его привели к присяге. Рука, лежавшая на Библии, напоминала клешню краба, обручальное кольцо врезалось в распухший покрасневший палец.

Риэрдон приблизился к свидетельскому месту. По сравнению с Парселлом он казался еще более подтянутым, опрятным, сама аккуратность, в накрахмаленной белой рубашке с узким черным галстуком.

– Мистер Парселл, знакомы ли вы с обвиняемым Тедом Уорингом?

– Да.

– Откуда вы знаете его?

– Он проработал у меня семь лет.

– И в этом качестве была ли у вас возможность близко наблюдать за мистером Уорингом?

– Не так близко, как следовало бы, учитывая то, что он сделал со мной.

– Мы скоро перейдем к этому, мистер Парселл. Скажите, как мистер Уоринг ладил со своими товарищами по работе?

– Они держались от него в стороне. Компанейским парнем его не назовешь. – Когда Парселл улыбнулся, его рот чуть не утонул в жирных розовых щеках.

– Вы можете пояснить, что вы имеете в виду?

– Скажем так, слово «компромисс» не из его лексикона. Поближе познакомившись с Уорингом, понимаешь, что либо ты делаешь все, как хочет он, либо никак. Он был хорош, когда руководил строительством, но если ему приходилось работать с кем-нибудь еще на равных, то пиши пропало.

– А каков у него характер?

– С норовом он был, если вы это имеете в виду.

– Можете привести пример?

– Всего один?

– Одного для начала достаточно.

– У него есть пунктик насчет уважения. Как решит, что кто-нибудь не оказывает ему должного уважения, так прямо и взовьется. Словно какой-нибудь «крестный

отец».

– Протестую! – воскликнул Фиск. – Это давление на присяжных.

Риэрдон остановился, даже не повернув к Фиску головы. С самого начала процесса он ни разу не встретился с ним взглядом, и Фиск, отметив это как еще один знак пренебрежения, рассердился заметнее, чем ему бы хотелось.

– Пожалуйста, придерживайтесь конкретных фактов и эпизодов, – распорядилась судья Карразерс.

– О'кей, вот вам один, – сказал Парселл, придя в такое возбуждение, что у него изо рта брызнула слюна на деревянный барьер. – В тот раз Шепард, другой парень из нашей конторы, отправляется в отпуск в этот, как его, космический центр во Флориде, откуда еще запускают все Шаттлы? Ну в общем, привозит он каждому из нас по фляжке выпивки, на них наши имена и картинка с Шаттлом. Дает он Теду фляжку с красно-бело-синей надписью «Тед», а Тед только скривился и даже спасибо не сказал. Ну вот, в общем, минут этак двадцать спустя слышу я из кабинета Теда громкий треск и иду справиться, все ли у него в порядке. Знаете, что он сделал? Шваркнул фляжку об стену, прямо в картину в рамке попал, и разбил ее. Везде битое стекло. Вот я его спрашиваю: «Зачем ты это сделал?» Знаете, что он отвечает? Он отвечает, что терпеть не может эту фляжку, потому что не желает думать, что на свете тысяча других Тедов пользуются точно такими же. «Я – единственный», – сказал он. – Парселл тряхнул головой и засмеялся. – Представляете?

– При каких обстоятельствах Тед Уоринг ушел из вашей фирмы? – спросил Риэрдон.

– Он меня обобрал.

Фиск вскочил на ноги, выйдя из себя.

– Возражаю. Все это абсолютно не имеет отношения к делу и целиком предвзято.

Карразерс кивнула.

– К чему вы ведете, мистер Риэрдон?

– Мы собираемся показать, что обвиняемый действовал сознательно, – заявил Риэрдон. – Преднамеренно, – поправился он официальным юридическим языком.

Карразерс раздумывала над этим шатким обоснованием необходимости представлять доказательства о прошлом недостойном поведении.

– Я выслушаю эти показания в отсутствие суда и тогда приму решение. – Она распорядилась, чтобы присяжные, которые делали многочисленные записи, – все, кроме одного мужчины с рябым лицом и сальными волосами до плеч, который таращился в пространство, – чтобы присяжные временно покинули зал. Захваченные врасплох тем, что они могли воспринять лишь как выговор, они неохотно встали и вышли, оглядываясь через плечо, уверенные в том, что их каким-то образом обманули.

Когда дверь за ними захлопнулась, Риэрдон продолжил.

– Можете ли вы объяснить, что значит «обобрал вас»?

– Я ему доверял. Это моя ошибка, признаю. Но он за моей спиной списал мои досье, всю мою финансовую информацию, имена поставщиков, потенциальных клиентов, все. Он лгал мне все время, понимаете, притворялся, что его заботит лишь, как помочь фирме, прикидывался этаким парнем – душа нараспашку. А сам месяцами готовился к этому.

Фиск снова был на ногах.

– Возражаю. Мистер Парселл не сообщает ничего, кроме необоснованных утверждений.