Деяния любви

Листфилд Эмили

Нет, этот случай никому не придется по душе. Но я прошу вас еще раз тщательно разобраться и отыскать справедливость.

Фиск поклонился присяжным и вернулся за стол, где Тед сидел, горестно потупившись, как наказывал ему Фиск. Публика задвигалась, раздались шорохи, утробное урчание, чихание, языки чесались от невысказанных слов, просившихся на волю.

Судья Карразерс отставила стакан, куда она доливала воду и пила, пока произносились вступительные речи. Пять дней назад она бросила курить, и хотя вне зала судебных заседаний она привыкла набивать рот жевательными резинками,

здесь это было бы явно неуместно. Она повернулась к присяжным.

– Леди и джентльмены, прошу прощения, но подошло время, когда я должна заслушать другое дело. Надеюсь, это не доставит вам неудобств, но наше заседание откладывается до завтрашнего утра.

Тед поднял глаза. Он встал с плохо скрываемым облегчением и, расправив плечи, нарочито спокойно двинулся по центральному проходу мимо Сэнди и Джона, мимо зевак, посторонних бездельников, изнывавших от любопытства, мимо завсегдатаев зала суда, мимо Питера Горрика, который был занят разговором с двумя репортерами, явившимися из другого города, и через тяжелые резные деревянные двери, сосредоточившись только на этом неожиданном подарке – свободный день, прежде чем процесс возобновится.

Джулия стояла на лестнице у входа в школу, одна среди тесных групп одноклассников, дожидаясь Эйли. Другие школьники, давно приученные к созданной ею оболочке одиночества (хотя она бы сказала, что это они создали ее, со своими кличками, и выдуманным языком, и тайными шуточками, и сдавленным смехом при ее появлении), тем не менее избегали ее даже больше, чем обычно, а она совершенно не замечала этого, ни на кого не смотрела. Раньше она часами стояла дома перед зеркалом в полный рост, отрабатывая неподвижность, непоколебимость. Лишь через пять минут она пошевелилась, перенеся вес тела с одной ноги на другую, перевесив ранец с одного плеча на другое.

Тед, сгорбясь в машине, видел, как она оглянулась на школу, потом посмотрела на свои большие черные пластмассовые часы. Он быстро открыл дверцу и заторопился к ней через улицу.

Но не успел он дойти до края тротуара, как другой человек, словно выскользнув ниоткуда, оказался рядом с ней.

Тед поспешно вернулся в машину, устроился на сиденье пониже и принялся ждать.

– Привет, Джулия.

Джулия с недоверием подняла глаза.

– Ты меня не помнишь, да?

– Может, и помню.

– Меня зовут Питер, Питер Горрик. Я работаю в «Кроникл» вместе с твоей тетей, Сэнди. Она знакомила нас, когда ты и твоя сестра приходили к нам в отдел пару месяцев назад.

– Да.

– Можно я куплю тебе содовой?

Джулия оглянулась вокруг, окружающие школьники уставились на нее и ее собеседника.

– Я жду сестру. Мне надо отвести ее домой.

– О'кей, тогда вот что. Почему бы нам не прогуляться вокруг квартала, а когда мы вернемся, она, наверное, уже будет здесь.

– Пожалуй, – неуверенно согласилась Джулия, желая только одного – уйти прочь от лестницы, от этих глаз.

Питер Горрик улыбнулся. Солнце светило ему прямо в темные очки в тонкой оправе, и он отвернул голову.

– Прекрасно. – Он пошел, надеясь, что Джулия

последует за ним.

– Зачем вы хотели поговорить со мной? – спросила она.

Питер постарался говорить спокойно, непринужденно.

– Я подумал, при том, что тебе приходится переживать, тебе может, наверное, пригодиться приятель. Твои друзья тебя сильно донимают?

– Мне наплевать.

– Знаешь, Джулия, мне было столько же лет, сколько тебе, когда мои родители развелись.

– Ну и что?

– Бывает очень тяжело, вот и все.

– Вы жили здесь?

– Нет, я вырос в большом городе.

– Где?

– В Нью-Йорке.

Она кивнула. Если бы он спросил, она могла бы привести ему данные о численности и национальном составе населения, о размере площади Центрального парка.

– И вы переехали сюда?

Он засмеялся.

– А чем здесь плохо?

Джулия не ответила, только ускорила шаг.

– Я собираюсь уехать отсюда, как только смогу. Ненавижу жить здесь.

Страстная горячность ее слов заставила Питера на мгновение застыть на месте, но он быстро пришел в себя и снова пошел, приноровляясь к ее шагу.

– Я тоже жил с матерью после того, как ушел отец.

– Я не хочу говорить о моей матери.

– Ладно, нам незачем говорить ни о чем таком, о чем ты говорить не хочешь. – Он сунул руку в карман своих защитного цвета брюк и вытащил пачку жевательной резинки «Даблминт». Распечатав пластинку, он засунул ее в рот и протянул пачку Джулии. – Хочешь?

Джулия скользнула взглядом по пачке, серебристые краешки оставшихся пластин поблескивали на солнце.

– Нет.

Питер пожал плечами, отправил пачку обратно в карман. Теперь они уже обогнули три угла, и Джулия, стремясь вернуться к лестнице, к Эйли, ускорила шаг.

– Твой отец строитель, верно?

– Угу.

– Держу пари, характер у него крутой, а?

Джулия остановилась, резко повернулась к нему.

– Зачем вы говорите со мной? – Она смотрела на него в упор, прямо в его красивое, смуглое лицо с точеными тонкими чертами, на его взъерошенные рыжевато-коричневые волосы. Его язык скользнул по неровному зубу.

– Я ведь сказал тебе, – спокойно ответил он, – я подумал, что тебе понадобится друг. Вот что, дам-ка я тебе мой телефон. Тогда если тебе когда-нибудь будет нужно с кем-то поговорить, можешь позвонить мне, ладно? О чем угодно. – Он вручил ей листок бумаги со своей фамилией и телефонами – рабочим и домашним, уже аккуратно выведенными черной ручкой.

Она взяла его и положила в ранец.

– Мне лучше вернуться.

Горрик, пережевывая жвачку, смотрел, как она поспешно идет прочь. Единственный ребенок в семье, он в детстве часами вел разговоры с выдуманным другом, Спенсером, писал ему длинные письма о себе, о своих вечно пререкавшихся родителях, о равнодушии своих одноклассников. Иногда он составлял письма от Спенсера ручкой другого цвета, слова поддержки, совета и понимания, а потом откладывал эти письма в сторону на несколько дней, чтобы можно было сделать вид, что он удивлен, обнаружив их. Он вынул жвачку, аккуратно вложил в бумажную обертку и вернулся к своей машине.