Девятый круг

Льобера Фернандо С.

Себаштиану неопределенно повел плечами.

— Иногда я поступаю необдуманно. На самом деле все это давно пройденный этап.

Себаштиану почудилось, что Беатрис наклонилась к нему еще ближе, и он даже уловил приятный аромат шампуня, исходивший от волос, выбившихся из косы.

— Я могу спросить тебя еще кое о чем?

— Ты меня пугаешь.

— Ты был женат. — Она утверждала, а не спрашивала.

Себаштиану кивнул.

— Недолго. Не сошлись характерами. Наверное, это моя вина. Не знаю, я стараюсь об этом не вспоминать. Глупо все получилось.

— Лично мне ты кажешься человеком достаточно благоразумным, —

заметила Беатрис.

— Благоразумный звучит как зануда. Я порой способен на безумства.

— Ты? Не поверю, пока не увижу своими глазами, — засмеялась она.

Себаштиану придвинулся к ней.

— Позволь, я покажу тебе прямо сейчас.

Португалец склонился к ее лицу, так что их носы соприкоснулись, и заглянул в глаза. Он прижался к губам женщины и скользнул языком в глубину рта. Полуприкрыв веки, он представил губы Беатрис и влажные блики на помаде.

— Эй, — она слегка отстранилась, — не уверена, что это уместно.

Себаштиану не отступил.

— Я обещал тебе безумство, помнишь? — И, взяв ее за подбородок, он снова поцеловал ее, и на сей раз поцелуй длился, пока хватало дыхания.

У Гарри Альвареса, репортера из журнала «Конфиденсиаль», сидевшего у стойки под прикрытием колонны, верхняя губа дернулась вверх в гримасе, которую едва ли можно было назвать улыбкой. И чихнул, оросив зеркальную поверхность стойки брызгами, так как подоспел с грязным платком только к концу действия. «Ну-ну», — подумал он, сползая с табурета и пробираясь к двери.

10 апреля, среда

В среду Себаштиану проснулся поздно. Из-за тяжелейшего похмелья голова гудела, словно колокол. Со стоном он выбрался из постели и первым делом выпил две таблетки аспирина, а потом отправился в ванную. Он пустил воду погорячее и долго простоял под душем, за это время успев тщательно побриться. Вскоре водные процедуры и анальгетики возымели должный эффект — из ванной Себаштиану вышел возродившимся. Чашка кофе, и он снова почувствует себя человеком. И не так уж много он выпил вчера. Или все-таки много?

Прошлым вечером они порядочно засиделись в кафе «Централ», рассказывая друг другу о себе, и не могли остановиться, напрочь забыв о преступлении, которое свело их. Себаштиану точно не помнил, сколько было времени, когда младший инспектор высалила его у подъезда, на прощание одарив поцелуем, который мог завести их дальше, но этого не случилось. Однако Португальцу показалось, что начинало светать, когда он открывал ключом подъезд. Они говорили обо всем: о своем детстве и жизни, о пережитых горестях и нелегком пути к успехам, о том, почему Беатрис пошла служить в полицию, и о неудачных романах Себаштиану, о Лондоне и Мадриде.

Себаштиану надел халат и взялся на кухне за приготовление кофе и тостов. Он взглянул на часы: десять тридцать. Он договорился встретиться с друзьями в госпитале «Рамон-и-Кахаль» в одиннадцать. До назначенного времени оставалось меньше часа. Занимаясь завтраком, он соединился по мобильному с дядей Орасио. Тот ответил после третьего звонка.

— Орасио, здравствуй. Это Себаштиану.

— Привет, Себаштиану. Как дела?

— Хорошо. Я звоню тебе по делу. Мне нужно связаться с Эмилиано дель Кампо. У тебя есть его телефон?

— Что-то случилось?

— Полагаю, ничего особенного. Получается, Хуан лечился в клинике «Рамон-и-Кахаль»,

в отделении дель Кампо, и мне хотелось бы перемолвиться с ним парой слов.

В трубке повисло молчание.

— Почему же Эмилиано ничего нам не сказал?

Орасио схватывал суть на лету.

— По словам его отца, Хуан хотел справиться со своим недугом самостоятельно. О болезни знали немногие и старались об этом не распространяться.

— Понятно. Я могу дать номер Эмилиано прямо сейчас или… Лучше мы тебя пригласим на чашечку кофе после обеда к нам. Посидим в тесном кругу и поговорим. Будет Иван, Альберто и я. Остальные сегодня не смогут прийти. К тому же и повидаемся.

— Идея мне нравится. Чем закончилась история с автографом Данте?

— Приходи вечером, и я расскажу, — со смешком заявил Орасио.

Себаштиану вышел из такси у входа в госпиталь, приехав минута в минуту. В регистратуре он спросил, на месте ли заведующий, и уселся в кресло лицом к двери в ожидании друзей. Возможно ли, что именно здесь работает Каин? Морантес считал такое предположение весьма вероятным: слишком много совпадений и фактов, указывавших в одном направлении. А агент НРЦ, по его собственным словам, не верил в случайности. С кресел в зале ожидания, находившихся справа от кафетерия, была хорошо видна надпись — известное изречение выдающегося ученого, [54] чьим именем называлась клиника: «Каждый человек может стать, если захочет, скульптором своего собственного разума».

54

Рамон-и-Кахаль, Сантьяго (1852–1934) — крупный испанский ученый, биолог, нейроанатом и гистолог. Лауреат Нобелевской премии 1906 г. по физиологии и медицине. Автор более 20 книг, в том числе капитального труда «Структура нервной системы человека и других позвоночных».

Вскоре появилась Беатрис — в джинсах, коричневатом пиджаке и с распушенными по плечам волосами. Себаштиану тотчас вспомнил их поцелуй прошлой ночью и ощутил неуверенность, не зная, как поведет себя молодая женщина.

Заметив его, младший инспектор расцвела улыбкой и направилась к нему. Чувство облегчения затопило его. Она остановилась напротив, подставила щеку и поздоровалась.

— А где Морантес? — спросил Себаштиану.

— Уехал в Кадис. Рано утром ему сообщили, что пограничники засекли Како, парня из лавки с пирсингом, видевшего врача. Он возвращается из Марокко на ferry. [55]

55

Паром (англ.).

— Хорошая новость, — улыбнулся Себаштиану.

Они двинулись по коридору в сторону дирекции, где их уже ждал заведующий клиникой, заранее предупрежденный Беатрис о визите. В приемной их встретила секретарша и немедленно проводила в кабинет шефа. Доктор Херонимо Алонсо, низкорослый и чудовищно толстый, с седыми волосами, венчавшими крупное квадратное лицо, отличался швейцарской деловитостью и прямотой. Он обогнул письменный стол и шагнул к посетителям с протянутой рукой и радушной улыбкой; от нее, впрочем, вскоре не осталось и следа.