Девятьсот семнадцатый
Шрифт:
глубь дома.
— Вот так почтенная… Тамара Антонова, — прошептал ей вслед смущенный, но тем не менее
обрадованный Сергеев. — Значит, все же я могу нравиться и далеко недурным дамам. Ах, чорт возьми!
В дверях Сергеев столкнулся с самим Преображенским, солидным, упитанным офицером типа
армейского доктора, седовласым, в пенсне.
— А, наконец-то, дорогой Виктор Терентьевич, — бросился полковник к нему навстречу. — Нехорошо
так долго заставлять ожидать
Сергеев покраснел.
— Ничего, батенька, Молодость требует своего. Вот будете таким, как я — тут уж не до хорошеньких
девочек. В пору с супругой сладить. Да, старость — не радость.
“Плохо ладишь, как видно” — неожиданно для себя подумал Сергеев.
— И потом, — продолжал Преображенский, — хочется послужить родине и свободному народу, так
сказать, хе-хе. Ну-с, пойдемте, пойдемте, нас уж ждут.
*
В гостиной, роскошно обставленной мягкой мебелью, коврами, пальмами в бочонках, задрапированных в
красное, роялем в кремовом чехле, за столом сидело пять человек. На столе стояли крошечный самовар,
сухарница с печеньем, три больших вазы с вареньем и сиропом, несколько пустых и наполненных дымящимся
чаем фарфоровых чашек.
Сергеев сделал общий поклон и сел неподалеку.
— Нехорошо, батенька, — раздался чей-то укоризненный голос. — Нехорошо. Уж крестного стал
забывать. Можно сказать, произведение моих рук, господа. Ведь это я произвел его в поручики, а он и не узнает.
Сергеев, покрасневший до корней волос, подошел к говорившему и пожал ему руку. Перед ним сидел,
развалившись в кресле, полковник Филимонов. Тот же сливой нос, те же в мешках глаза.
— Ну, как живем, поручик?
Сергеев начал рассказывать о себе. Филимонов одобрительно слушал его и ласково улыбался. Где-то
послышался звонок. Преображенский заторопился к парадной двери
— Идет, идет! Это он, господа.
Все в ожидании замерли. Быстро раскрылась дверь, я в комнату вошел высокий, стройный офицер в
погонах капитана штаба. Голова его, от затылка до подбородка, была начисто выбрита, большой с горбинкой
нос, насмешливый рот, играющие ресницами глаза — сразу приковывали к нему внимание.
— Здрасте, господа, — сказал он громким баритоном. Поочередно пожал всем руки, при этом щелкал,
звенел шпорами и рекомендовался: — Капитан штаба его высочества, граф Лисовицкий… Приятно.
Все уселись на прежние места.
— Какие новости, ваша светлость? — спросил Преображенский, заглядывая гостю в глаза. — Мы тут как
в дремучем лесу живем.
— Ах, прошу, полковник, без титулов. Теперь они не в моде. Называйте просто, по приказу:
капитан.
— Да мы уж тут, у себя, по старинке… Не правда ли, господа?
Сергееву было приятно чувствовать себя равным в компании графа, но он тем не менее в свою очередь
услужливо кивнул головой и сказал:
— Ради бога.
— Ну, как угодно, господа, — пожал плечами граф. — Вы спрашиваете о новостях. Пренеприятные
новости. Как уже знаете, проклятые аршинники и самоварники, употребляя бессмертное выражение Гоголя,
вместе с чернью несколько месяцев назад свергли его императорское величество. Это ужасно. Мы выжидали,
правда; штаб все это время молчал. Но теперь мы идем к анархии, так думает штаб.
Все присутствующие переглянулись.
— Да-да! Идем к анархии. Ведь это ужас, — солдаты перестали отдавать честь. Грубиянят. Не хотят
воевать. Поймите, не хотят воевать! Зараза пробивается на фронт, хотя мы ее всемерно не допускаем туда.
— Э… э, — закачал головой полковник Филимонов. — Плохо не допускаете. Уже у меня, в боевом
позиционном полку — понимаете, в боевом, — арестован большевик. Идет страшное брожение.
— Разве? Ну, вот видите. Его высочество, великий князь Николай Николаевич рвет на себе волосы… Это
ужасно, но мы его, как умеем, успокаиваем, так как мы убеждены, что скоро русский народ захочет снова царя.
Вот увидите…
— Нет, граф, народ недоволен и вряд ли захочет старого царя. Теперь с его величеством кончено. Но
нужно быть начеку, разумеется, хотя монархия и разбита навсегда.
— Нет, монархия если и разбита, то не добита. Она не будет, поверьте, добита. В самом русском народе
есть что-то такое монархическое… В русской душе заложены основы монархизма.
— Ну, там посмотрим, — уклончиво ответил Преображенский. — Трудно гадать… Там увидим. Мы все,
конечно, были бы счастливы… А пока, к сожалению, налицо рост революции.
— Революция! Какое мерзкое слово, — недовольно пробурчал полковник Филимонов. — Не было моего
полка в Петербурге, я б им задал революцию.
— Да, да, — поддержал его граф. — Именно, не было надежных частей. Его высочество Николай
Николаевич говорит то же. Кстати, полковник. Мы не забыли там, наверху, о боевых орлах, каких вы
представляете собой. Могу под строжайшим секретом сообщить, что у нас новый генерал Н-ского корпуса.
— Кто это? — потупившись и покраснев до ушей, спросил Филимонов.
— Вы, ваше превосходительство.
— Что вы… Ах, разве? Благодарю, благодарю. Буду иметь счастье лично принести к стопам его