Девятьсот семнадцатый

Алексеев Михаил Александрович

— Ну, брось, Драгин, захвалишь. Слушай. Погромщики действовать начали. Надо обратить внимание.

Уголовных вместе с политическими выпустили. Вот и начинают орудовать.

— Хорошо. Поговорим на заседании. Кстати, Думу нужно арестовать. Тегран, попроси комитет гаража,

чтобы автомобиль выслали…

— Кто такой Дума? — спросил Абрам.

— Дума? Просто легендарная личность. Однажды получил путевку как агитатор от совета. Выдал себя за

большевика. Стал реквизировать

у лавочников за свой риск. А иногда и похоже на то, что грабил. Его, конечно,

исключили из агитационной комиссии. Но он мандат не сдал и на основе его продолжает вытворять свои

делишки.

— Ишь ты!

— Сейчас он на сахарном заводе. Как, и следовало ожидать, выдал себя за уполномоченного совета.

Бросил среди рабочих лозунг — раздать завод по рукам. А он чтобы был за главного каптенармуса.

— Ха-ха-ха! — рассмеялись Абрам и Гончаренко.

— Смеяться право нечего. Он заварил там такую кашу, просто беда, Ясно, дело не в Думе, Дума — дурак

невозможный. Но за ним идут более отсталые рабочие. Администрация трепещет. Директор был у меня,

плакался: председателя завкома — большевика избил. Арестовал заводского фельдшера и решил его казнить

всенародно. Именно казнить. Якобы за изнасилование женщины. На милицию рассчитывать нам нечего.

Арестуем сами.

— Ну, что ж, поедем, — сказал Абрам, — я таких гусей люблю ловить.

— Вся беда в том, что неизвестно, на заводе он или нет. Сейчас позвоню.

Прошла минута переговоров по телефону. Драгин нервно повесил трубку и сказал:

— Только что выехал на директорской коляске. Что же делать?

— Ну, встретим его на пути, не беда.

— Да ведь я его в лицо не знаю.

— Ну, возьмем кого-нибудь с собой, кто знает Думу.

— Я знаю Думу, — заявил Гончаренко.

— Откуда знаешь? — настороженно спросил Абрам.

— Лечился вместе в госпитале.

— Ну, вот и отлично.

— Пошли. У входа подождем машину. Тегран, мы будем в комитете часа через три, а может быть и

четыре. Придется, как видно, провести на заводе митинг.

*

Новый четырехместный автомобиль зафыркал рывком взял скорость и помчался.

Мелькнули улицы города, дома, сады, пригородок, и шоссе зазмеилось по холмистому серому полю.

Абрам и Драгин, уткнувшись ногами в днище автомобиля, а спинами в мягкие стенки кузова, вели

оживленный разговор. Абрам помахивал костылями, точно дирижерской палочкой. Драгин, при дневном свете

пепельно-серый, морщинистый, сутулый, гладил то одной, то другой ладонью подбородок и хитро усмехался.

Гончаренко, помня свою задачу, сидел вместе с шофером у руля и напряженно всматривался в лица встречных

путников.

Погода

стояла летняя, жаркая, ясная. Все холмы вокруг зеленели травой. А за холмами шли синие горы,

рамкой окаймлявшие высокий горизонт. К запаху горелого бензина примешивались приторно-сладкие ароматы

цветного луга.

Тщетно Гончаренко осматривал местность со всех сторон. Пусто было вокруг, а на дороге если и

попадались одинокие редкие пешеходы, то это были исключительно местные загорелые крестьяне в чувяках и

тюбетейках.

— Хорошо смотришь, Гончаренко? — спросил Драгин, стараясь перекричать шум мотора.

Гончаренко в отвес кивнул головой.

— Где же он запропал? Ведь скоро завод. Уж не повернул ли он назад? — рассуждал сам с собой

Гончаренко.

Но вот его внимательный взгляд разглядел у далекого горизонта еле заметное, пыльное облачко. Облачко

быстро приближалось и скоро выросло в окутанную пылью быстро мчавшуюся тройку. Седоков не было видно,

но Гончаренко уже твердо был уверен, что это едет Дума.

— Едет, — громко крикнул он, довернувшись к Драгину.

— Нужно загородить дорогу, — приказал шоферу Драгин.

Шофер, солдат в шапке пилота, искусно заманеврировал машину и стал по середине дороги, загородив

всякий проезд.

Тройка замедлила бег и встала. Кони бешено грызли удила и били копытами о камни шоссе. Бородатый

кучер что-то кричал негодующе, размахивая в сторону шофера кнутом. Но за шумом мотора его крики не были

слышны.

Тройка начала заворачивать назад, и тут Гончаренко увидел Думу. Дума сидел, развалившись в коляске,

одной рукой обнимая какую-то полную женщину в пестром шелковом платке и в растрепанном платье, а другой

придерживал стоявшую у ног четверть. На противоположном сиденьи лежал большой наполненный чем-то

мешок.

— Он? — спросил Драгин.

— Да, Дума, — ответил Гончаренко.

Шум мотора умолк. Драгин вышел на дорогу, вынул из кармана своего френча браунинг, подошел к

коляске, точно разминаясь, и сказал:

— Гражданин Дума. По распоряжению совета ты арестован.

— Брось баловать, — негодующе закричал Дума, сильно оттопырив толстые губы. — Не на такого напал,

чтобы арестовать. Вот мой мандат.

Дума с важным видом небрежно протянул Драгину какую-то донельзя потрепанную бумагу, для

прочности наклеенную на полотно.

— Ну, вылезай. Чего очки втираешь? — Драгин поднял браунинг в уровень лица Думы. Дума побледнел

и слабым, прерывающимся голосом спросил:

— А за что?

— За грабежи и дискредитацию революционной власти. Ну, вылезай, что ли.