Девушка сбитого летчика
Шрифт:
– Ты преувеличиваешь, Бася, – снисходительно сказала Ольгица. – Люди всегда были разными. Добрыми и злыми. Но я считаю, во всем должна быть логика, понимаешь? А в этой истории логики нет. Подумай сама: что может быть общего у этой старухи и этого мальчика? Восемьдесят лет! – Она хмыкнула.
– В любви вообще нет логики, логика – это голова, а любовь… наоборот, отсутствие головы, – примирительно сказала я и поморщилась, так бледно-назидательно это прозвучало.
– А ты Волика любишь? – вдруг спросила Баська. – Или одна логика? Он тебе шубу и квартиру, ты ему – уют и семейный секс по воскресеньям?
Я тронула
– Я своего мужа люблю, – сказала ровно Ольгица, слегка порозовев скулами. – И он меня любит. У нас крепкая семья. А насчет этой истории… если ты мне сейчас скажешь, что готова влюбиться в столетнего старика, я тебе не поверю.
Я вспомнила визит Волика и его бессвязные речи. Крепкая семья? Верится с трудом, неладно что-то в Датском королевстве… А любовница? Баська открыла рот для достойного ответа, но не успела.
– Девочки мои дорогие! – закричал, подлетая к нам, неугомонный Леша Добродеев. – А я обыскался! Давайте номерки!
Выхватив у нас номерки, он умчался.
Мы посмотрели друг на друга. Настроения ужинать в компании шумного журналиста у меня не было.
– Только попробуй! – сказала Баська. – Пойдешь как миленькая. От Лешки животики надорвешь, самое то. Ты с нами? – повернулась она к Ольгице. – Или домой, к мужу?
Ольгица вздернула подбородок.
– Девочки! Одеваемся! – Леша Добродеев потрясал моей шубой, как тореадор красным лоскутом. Две другие висели у него через плечо.
Он привез нас в «Белую сову», где у него было все схвачено – нам предложили столик у подиума. Зал был полон, ревела музыка, дерганый свет бил по нервам. Народ отрывался забубенно, как перед концом света. Говор, смех, звяканье бокалов.
– Над чем работаем? – закричал Леша, наклоняясь к Баське.
– Новый сценарий – «Алгоритм Золушки»! – прокричала она в ответ.
– Как? – не понял Леша. – Какой алгоритм?
– Золушки!
Леша изумленно приподнял брови и лишился дара речи. Он не нашелся что сказать, и это было удивительно. Баська посмотрела на меня и ухмыльнулась. Наш спорный проект вышел на публику, обретая статус.
– Интересное название… очень дамское! – наконец сообразил Леша. – О любви, конечно?
– О любви!
– Как бедная девушка удачно вышла замуж?
– Откуда ты знаешь?
Я засмеялась. Леша комично развел руками, что, видимо, означало: знаем, что для вас главное!
– А как вам «Гарольд и Мод»?
– Штучная работа, – сказала Баська, вздохнув.
– Мне не понравилось, – сказала Ольгица. – Это все неправда и просто неприлично.
– Любовь – странная штука, – сказал Леша впервые серьезно, и это было тоже на него не похоже. – Никогда не знаешь, где прихватит. За каким поворотом и изгибом судьбы. Давайте за любовь, дорогие мои девочки!
Глава 21
Визит
Федор Алексеев неторопливо ходил по квартире учителя физики, застреленного пятнадцатого декабря прошлого года, и внимательно рассматривал книги на полках, фотографии на стене, предметы на письменном столе. Сосед Михаил Евменович молча стоял у порога. Он рассказал Федору, в который раз уже, про Ивана Ильича, какой он был правильный, умный, работящий, как они ездили на рыбалку, по грибы,
Федор слушал молча, не мешал, давал выговориться. Погода окончательно испортилась. В окна бил мокрый снег – звук был неприятный, скрежещущий. Ветер пригибал деревья и ломал ветки. Сквозь бугорки мокрого снега проглядывала пожухлая серо-зеленая трава. Федор застыл у окна, наблюдая безрадостную картину.
Никакими ценностями учитель физики не владел! В этом сосед был категоричен. Только книги. И жена покойная была такая же, тоже учительница. Книги, поездки. В Италии были, в Англии. Даже в Индии. А у самих рюмок приличных и то не было – стопарики еще советские. И одеждой не интересовались, один костюм всего у Ивана Ильича, а так все джинсы да ковбойки. Дневник писал, графики погоды составлял, предсказывал, какое будет лето или зима. Говорил… Сосед замялся, вспоминая. Цикличность! И порядок уважал. Аккуратист страшный. Каждый день пылесосил. Говорил, пыль укорачивает жизнь. Жена мне всю голову проела – учись, говорит, как дом обихаживать.
С десяток фотографий на торцевой стене, в прямом неярком свете от окна. Выпускные классы. В первом ряду – классный руководитель. Короткий армейский ежик, темный, на последних фотографиях – седой. Жесткое лицо, жесткие складки в углах губ, светлые строгие глаза. У такого не забалуешься.
Меж двух окон, над письменным столом, картина – пожелтевшая бумага, скромная деревянная рамка. Набросок мягким карандашом или углем – заброшенный парк, аллея, разбитая тумба у входа. Межвременье, межсезонье – поздняя осень, похоже; голые деревья с черными кляксами птиц на верхушках. Хорошо передано настроение – все в прошлом, печаль, запустение. Штрих к образу хозяина…
И сын в Америке, от первого брака, они по электронной почте переписывались, сказал сосед. Иван Ильич рассказывал, сын тоже ученый, программист. Не женат.
– Ваши сказали, будут искать – наследник, больше нет никого, а тут все-таки полдома.
Фотография наследника в серебряной рамочке стояла на письменном столе. Федор присмотрелся – молодой парень с курткой через плечо, виден угол здания, какие-то люди…
И часов настенных у него не было, только ходики в кухне – жестянка, ширпотреб, сказал сосед. Иван Ильич носил наручные.
Монеты? Не было, кажется. Не увлекался он монетами…
Хлопнула дверь, в коридоре раздались торопливые шаги. В комнату заглянула женщина, поздоровалась. Сказала:
– Миша, на минутку!
Жена. Михаил Евменович извинился, и они ушли. Федор остался один. Он уселся на диван и стал думать. Зацепиться было решительно не за что. Может, прав Савелий, и это месть? Банальная, старая как мир, месть? Нет, нет и нет. Не принимается даже в качестве версии. Причина – оружие. Из одного оружия убиты четыре человека, похоже, не знавшие друг друга, принадлежавшие к разным социальным группам и разным поколениям. Что было у них общего? Непонятно. Но значит, было что-то…