Девушка с хутора
Шрифт:
— Врешь! Боялась.
— Ну, боялась, а теперь не боюсь. Знаешь, — вдруг, выпрямившись, сказала Галя, — пускай мне, что хотят, говорят: «Сделай то, сделай это», — все сделаю. У меня так сердце горит! А мама одна? Сколько людей погубили! За что? Что люди хотят земли? Что люди хотят кушать? Что люди хотят, чтобы власть была наша?
Нюра глазам не верила.
— Ох, и большевичка ж ты! — невольно вырвалось у нее.
— А я и была большевичка, только ничего не знала. Тебе Даша не рассказывала, что к нам коммунист приходил? Ох, и понятно ж он говорил! Вот, Нюра, интересно было! Потом
Нюра позавидовала, что не пришлось ей побывать на этом собрании. Договорились обязательно всем встретиться вечером и разошлись. Домой Нюра шла все с тем же радостным и бодрым чувством.
XLII
Вечером Нюра собиралась к Оле. Ей хотелось поскорее договориться, как быть с Феней. Шла с предосторожностью. Уже давно договорились комсомольцы приходить к Оле поодиночке и так, чтобы никто не видел, но это было нелегко. Пойти засветло — кто-нибудь встретится, а позже по улицам разъезжают патрули. Лучшим временем были сумерки, а сегодня, кстати,, повалил снег и закрутил ветер. У тетки можно было уже и не отпрашиваться, — она присмирела, не придиралась, только настороженно поглядывала по сторонам да прислушивалась.
Вся запорошенная, точно белая снежная кукла, Нюра благополучно добралась до олиного двора. Напротив, через улицу, кое-где в хатах замерцали огни, но свет еле-еле пробивался сквозь снежную мглу. Нюра направилась прямо к сараю. Ветер намел к дверям высокий сугроб, и она с трудом приоткрыла их, вошла, стряхнула с себя снег, зябко поежилась.
«Кажется, рано явилась я», — подумала она и выглянула во двор. Снег все падал и падал. «Вот Олька какая! Не могла у ворот меня встретить».
Подождала еще немного и побежала к хате. Постучала. Никто не отозвался. Постучала громче. Пожала плечами.
— Ушли, что ли?
Заметила чью-то крадущуюся фигуру. Узнала Степу, бросилась за ним, тихо окликнула. Он оглянулся, сделал знак рукой, и они вошли в сарай.
— Оли нет, и никого нет, — шепнула Нюра.
— Знаю. Скоро не придет. Она там...
Нюра сразу поняла, но чтобы проверить себя, спросила:
— У коммуниста?
— Да...
— А бабушка?
— В церкви,
Степа тоже стряхнул с себя снег. Они сели рядом, и Нюра торопливо рассказала о Фене.
— Ничего, — подумав, успокоил Степа, — устроим. Я знаю...
— Здесь, у Акимовны? С Олей?
— Нет. У меня.
— У тебя?
Нюра знала, что Степа сирота и живет у своей дальней родственницы, глухой и уже не способной к труду старухи.
— Выдумал тоже, — сказала она, — у тебя не годится. Люди узнают.
— Никто не узнает. Будет сидеть в хате.
— А кушать?
— И кушать будет.
— Ты, я вижу, богатый...
Он обиделся.
— Что ж, по-твоему, мне ей и куска хлеба жалко?
Помолчали. Степа встал, прошел в угол сарая, где по его совету уже давно была проделана лазейка на огород, повозился там и сказал;
— Это верно:
— Тоже радость... А кто ж ее возьмет? Мать арестованная, никто не захочет.
— Погоди. Придумал! Кирееву, учительницу, знаешь? Клавдию Владимировну, что в очках ходит? У которой на квартире новый гимназист стоит? Вот ей нужна прислуга. Она мне еще недавно говорила: «Степа, не найдешь ли мне девчонку?» Она, по-моему, женщина хорошая, обижать не станет. Семья три человека — она, отец у нее есть, старик, дочка лет шести. Муж давно помер. Вот и устроим твою Феньку.
— Погоди, погоди, — взволнованно спросила Нюра,—ты про какого гимназиста говоришь? Про Скубецкого, что ли?
— Ну да. А ты и фамилию знаешь?
Она рассказала ему свой недавний разговор с Федей.
— В комсомол хочет? — заинтересовался Степа. — Что ж, нам наруку, только надо посмотреть, что за хлопец. Новый он здесь, никто его не знает. А Федька... Это такой, что не очень верь ему. Давно он с кинжалом ходил, как индюк? Давно он кричал; «Я — казак! Всем большевикам кишки выпущу!»
— Да это он так... с большого ума. Он, ей-богу, добрый. Теперь и батька его не такой.
— Да ну их! — Степа махнул рукой. — Ласточку у них забрали, так, подумаешь, — уже и большевиками стали. А верни им коня, они опять за белых будут.
— Не знаю, — задумалась Нюра. — Только Федька, по-моему, хлопец ничего. Он не продаст.
— Федьку я не боюсь, — согласился Степа, — отца его боюсь. А Федька что? Как отец, так и он. Вот новые хлопцы у нас — Сенька Михайлов, Тарас Дорошенко, Илья Кочура! Это комсомольцы! Теперь нас, Нюра, уже сколько! А! Считай: ты, Оля, Даша, Галя, я и эти трое. Дивизия! Четыре бойца, четыре сестры милосердные! — захохотал он.
— Чего там сестры, — обиженно возразила Нюра. — Может, мы еще что-нибудь сделаем. Я вот как на хуторе была, так всё думала: что мы всё только говорим да разговариваем, а дела не видно. Вы тут без меня хоть бумажки по станице бросали, с коммунистом говорили, а я что? Вот сидим мы с тобой сейчас, а там, может, где-нибудь бой идет. Комсомольцы на фронте. Или вон в городе, Оля рассказывала, оружие собирают, арестованных освобождают... Давайте оружие собирать! У моей тетки кинжал есть, наган есть. Как ее муж помер, так она спрятала наган в скрыню. Я принесу, вот увидишь принесу.
— Подожди, Нюра, — тихо сказал Степа. — Может, скоро что и будем делать. А наган возьми. Я сам всё думал... А вот скажи — когда будет советская власть, как мы с тобой жить станем? Как все жить будут? Я первым делом возьму тогда тебя за руку и пойдем по станице. Я неграмотный, ты грамотная. Я скажу: «Пиши, Нюрка, всех бедняков на бумагу». А потом пойдем к комиссару и скажем: «Вот, люди, что всю жизнь маялись. Давайте им землю, семена, худобу, плуги давайте, все имущество, что беляки побрали, пускай на фуры грузят и везут обратно по хатам. А мне ничего не надо, меня учите грамоте, а как выучите, куда хотите определяйте». Будет у нас опять ревком, и всё будет по справедливости. Никаких батраков не будет, а пузаны пускай сами себе землю пашут, а зашебуршат, ?мы их к стенке, чтобы против советской власти не шли.