Девушка с хутора
Шрифт:
— Ну, дочка, будем вечерять. Христов вечер наступил.
Подошла к иконам, поправила лампадку.
— Давай, детка, помолимся.
Нюра встала, подошла к матери и вдруг вспомнила: «Я ж комсомолка». Почти одновременно пришла в голову и другая мысль: «А вдруг все-таки есть бог?»
Она отодвинулась, чтобы стать позади матери. Стояла смущенная, и, как на зло, в голову снова лезли ненужные мысли: «А что, как бог накажет и за мой грех белые батьку убьют?»
Даже вздрогнула и подняла руку, чтобы скорее перекреститься. «Узнает Оля, что скажет?.. Не узнает», — промелькнуло в голове, но опять что-то удержало ее. Сама того не замечая, громко вздохнула. Мать услышала и принялась
Мать повернулась к ней.
— Помолилась?
— Помолилась, — тихо ответила Нюра.
Они сели за стол. Мать опять подобрела.
—- Кушай, деточка, кушай, что бог послал.
Придвинула к ней тарелку с кутьей, по голове погладила.
— Может, батька наш еще вернется, может, и гроши у нас когда-нибудь будут... Сошью тогда тебе платье новое.
Она встала, открыла скрыню и долго рылась там. Наконец, вытащила красную ленту, ту самую, которую когда-то отец привез Нюре с фронта. С приходом белых ленту она спрятала, да, правду сказать, и сама она ненавидела ее алый цвет. А сейчас показала ее Нюре:
— Дала бы тебе на праздник, нет у меня другого ничего. Только сама видишь — и так Марина глаза колет, что батька у красных. Куда ж ты в такую вырядишься? На весь хутор видать. Пусть лучше лежит.
Она положила ленту на место и стала снова шарить в скрыне. Вдруг лицо ее посветлело.
— Вот, гляди, а я и забыла. — Нюра увидела у нее в руках нитку стеклянных бус. Простенькие, дешевенькие — они не представляли никакой ценности, но Карповна бережно держала их на ладони, и теплая улыбка не сходила с ее лица.
— Еще была я молода, — сказала она, — и батька твой был парубком. Вот он мне и подарил... Пусть теперь будет тебе.
— Спасибо, мама, — взяв бусы, поблагодарила Нюра.
Они снова сели за стол и за этот вечер уже ни разу не повздорили. После ужина, убирая посуду, Нюра вдруг спохватилась: «Что ж я сделала? Кутья ж — поповское питание, религиозное блюдо, а я ее ела... Да пусть! Я ж не молилась, — успокоила она себя и посмотрела — много ли еще осталось кутьи. — Еще на завтра мне хватит, — улыбнулась она... — Что ж? Как комсомолка, так уж ничего вкусного и не кушать? Не может того быть...»
Кто-то постучал в дверь. Вошла девочка, племянница Марины. В руках у нее была тарелка с пирожками.
— Тетя вечерю прислала, — сказала она и, поставив тарелку на стол, ушла.
Закрыв за ней дверь, Карповна схватила тарелку.
— Прислала, как нищим, — с обидой сказала она. — Пусть сама ест.
Раздраженная, она не знала, куда эти пирожки девать. Поставила их на подоконник, прикрыла полотенцем и отошла.
Нюра засмеялась. Ей было приятно, что мать так отнеслась к подачке... Перед сном она еще раз выбежала во двор и выглянула за калитку. Вокруг было тихо, но в хатах еще светились окна, только фенина хата попрежнему стояла темной. Медленно падали редкие снежинки. Небо было беззвездно, где-то глубоко за облаками еле уловимо маячила луна...
— Куда ж Феня могла уйти? — недоумевала Нюра и, опечаленная, вернулась в хату.
XXXIX
Наступил праздник. Нюра бесцельно бродила по двору. Старый ее друг Серко вывалялся в снегу и, отряхиваясь, подошел к ней. Но и он не радовал. Фенина хата по-прежнему была на замке, с крыши свисали длинные ледяные сосульки, безмолвно чернели
Мать еще с утра ушла к Марине. Там ждали гостей. Костик с женой, Таисией Афанасьевной, уже приехал. Шли последние приготовления, и ей снова пришлось помогать. Изредка она прибегала домой, и Нюра видела, что злая улыбка не сходила с ее лица. Нюра скучала. Решилась пройтись по хутору.
Дул ветерок, снежок кое-где подтаял. Она шла, угрюмо глядя себе под ноги. Под чьим-то окном колядовали хуторские ребятишки, и до ее слуха донеслась знакомая с детства песенка:
А дева Мария по саду ходила...
Опять вспомнила: «Комсомолка я...» И другое: «Батя мой где-нибудь сейчас на коне едет... Может, близко уже, может, про меня думает...»
Подняла голову. Захотелось увидать поющих ребятишек. Ускорила шаги и неожиданно натолкнулась на Алешку Гуглия. Он шел с такими же, как сам, молодыми казаками, на папахе у него была белая повязка. Не успела Нюрка посторониться, как он окликнул ее:
— Га! С праздником!
По его рябому лицу расплылась улыбка, масляные глазки еще больше сузились.
— Здорова була! — он пошатнулся на пьяных ногах, захохотал и хотел обнять Нюру. Она отстранилась. Он снова шагнул к ней, но вдруг, испугавшись кого-то, опустил руки и пошел стороной. Нюра невольно оглянулась и увидела грозящего клюкой деда Карпо. Друзья Алешки тоже притихли, и вся гурьба быстро скрылась за углом.
Дед погрозил им вслед и поманил к себе Нюру. Та была и не рада, что вышла на улицу. Нехотя подошла к нему. Дед Карпо стоял, ждал, пока она его поздравит с праздником, даже руку засунул в карман, отыскивая монету, но Нюра молчала, сказала только одно слово: «Здравствуйте».
Дед нахмурил брови.
— Оце и все? — спросил он. Подождал, медленно вынул из кармана руку, повернулся и злой зашагал по снегу.
Нюра проводила его глазами и тут только сообразила, на что он обиделся. «Ну и пусть», — подумала она, и ей вдруг стало страшно. Вспомнилось, как спросил он ее, когда вез в санях через балку: «Батьку ждешь?»
И представилась ей картина: вернулись красные. Много-много их, все на конях. Уже никакая сила их не сломит. И вот батя дома, на хуторе. И живут они тихо, белых нет. И вот ночью выйдет батя в конюшню к своему коню, а кто-нибудь (этот кто-нибудь представился ей притаившимся непременно во дворе Марины) выстрелит из-за плетня, и батя упадет мертвым. «Убили ж так фениного отца», — и вдруг захотелось скорее вернуться в станицу, увидеться с Олей, со Степой, с Дашей и сказать им: «Так давайте ж что-нибудь делать, ну что ж мы ничего не делаем? Что ж то за комсомол, если ничего не делать?»
Но что делать — она толком и сама не знала. «Сесть бы на коня да помчаться к красным, да сказать им: «Терпенья нет ждать вас. Что ж вы не идете?!» и вместе с ними прискакать домой. Вот бы когда Марина взбеленилась! Нюрка на коне с красными! Глаза б у нее от злости лопнули. А Лелечка... Ой, та сделалась бы, как мел, белая, упала бы на колени и запросила бы: «Я ж с тобой, Нюра, дружила, я ж с тобой в одном классе сидела, я ж тебя в гости приглашала».
Она даже засмеялась от удовольствия. Под вечер к Марине съехались гости. Кроме Костика и его жены, были здесь дед Карпо со своей старухой, отец Афанасий, атаман, Иван Макарович, офицер Юрченко, лавочник Мозгалев и еще несколько богатых и влиятельных казаков из хутора и из станицы. Марина, нарядно одетая, пригласила гостей к столу. На ней было зеленое атласное платье и дорогая пестрая шаль на плечах. Голову ее облегали толстые пышные косы, прикрытые черным вязаным шелковым чепцом. В ушах горели золотые серьги, а на полных выхоленных пальцах — массивные перстни.