Dementia
Шрифт:
Глаза, конечно, безумные.
Он? Не он?
— Вик, этот парень глядел на "Полет" и все видел! Я следил за ним. Он аж подпрыгнул. Вик, представляешь?
Художник смерил Леона безучастным взглядом и отвернулся к стойке. Меж ладоней он катал полупустой стакан. Рядом в пепельнице дымилась забытая сигарета.
— Я должен радоваться?
— О, черт, у нас опять депрессия. Леон, скажите ему что-нибудь про картину.
— Она меня потрясла, — честно признался Леон. — Я правда подпрыгнул.
— О, господи, — пробормотал художник. — Гув, ты мне надоел. Отвали.
— Ну
Бархатный пиджак канул в толпу.
— Я угощу? — улыбнулся Леон. По-правде говоря, через силу улыбнулся. От недоразумения с голыми руками его коробило. — Эй, приятель! Две по полторы!
— Это не картина, — буркнул Виктор, не поднимая головы. — Боже мой, сколько можно повторять. Нашли забаву! Рисуй, рисуй, рисуй! Не цветочки-пейзажики, нет, а вот это, вот это самое, от чего волосы дыбом…. Вот его рисуй, и побольше! Но ведь это не картины. Не картины это, черт вас всех дери!
— А что?
— Клетки.
— Клетки?
— Да.
— Для кого?
— Для нее.
— Для нее?
— Для твари.
— Для какой твари?
Леон подтолкнул страдальцу новый стакан. Руки у Виктора тряслись. Он взял стакан, повернулся к Леону, моргая голыми веками без ресниц:
— Я думал, что поймал ее. Но не поймал. Нет. Или она сбежала. Теперь это просто клетка. Пустая клетка. С наживкой. Гув дурак. И ты дурак. Подумаешь, клетку увидали, тоже мне, достижение! Тащитесь с пустой клетки как кретины. Твари там нет. Ни хрена там нет.
Взгляд его на мгновение сделался жестким, затем снова расплылся, расфокусировался. Вик хлебнул из стакана, и его перекосило, словно спиртное оказалось отвратным на вкус.
— Надо новую клетку делать.
— А как ты ее делаешь?
Вик коротко рассмеялся.
— Беру шесть сосновых досок и сбиваю гроб. Обтягиваю его холстом. Из белого цинка и жженой кости ставлю решетку. Кладу наживку из запекшийся крови. Добро пожаловать, мое безумие. Страшно?
Леону не было страшно. Леону было противно. Настолько, что все внутри сжималось в комок. Скрутить его здесь, при всех? А что я предъявлю в качестве доказательств? Картину, которую видят три человека? Лепет полупьяного шизофреника?
Надо предупредить Роя. Надо найти Шейлу и графа. Расставить ловушку. Схватить его тепленького.
— Я хотел бы посмотреть другие картины, Виктор. Где ты живешь?
— У Гува. И картинки у него. У меня есть хорошие картинки, а не это… дерьмо. Хочешь взглянуть на хорошие картинки?
— Еще бы.
— Приезжай к Гуву. Покажу. Только тебе тоже не понравится. — Он сплюнул под стойку и отвернулся. — Все, катись. Ц-ц-ценитель, еп твою… Шесть сосновых досок…
Леон порыскал по залам и наткнулся на Шейлу. Она стояла с бокалом в руке, в компании двух незнакомых мужчин, смеялась и кокетничала. Похоже, флирт был в самом разгаре, авансы раздавались направо и налево. Леон видел, как чужая пятерня скользит по шелковой спинке под короткий пиджачок-болеро и тем же путем спускается обратно, гораздо ниже талии. Скрипнул зубами. Хуже всего было то, что ни Роя, ни охранника мисс Берман в окрестностях не наблюдалось.
Интересно,
— Шейла!
Она обернулась, улыбаясь и облизывая губы кончиком языка.
— А-а…
Взмах ресниц донес до Леона волну томительно-сладкого аромата. Движением бедер девушка сбросила чужую руку, шагнула ближе, чуть покачиваясь на высоких каблучках. Глаза ее ярко блестели, но взгляд плавал. Леона она не узнала. Слишком много выпила.
— Шейла, — он нагнулся к ней. — Где ваша охрана?
Пальчик с острым ноготком проехался по груди сверху вниз.
— Называй меня Ши-и-ила, — шепот с придыханием. — Ши-и-ила.
— Детка, это что, твой парень? — спросил один из мужчин.
— Мой? — ноготок коснулся леонова подбородка.
Твой, хотел ответить он, но не успел.
Мерный рокот смеха и разговоров, треньканье музычки, шарканье шагов вспорол далекий, но от того еще более жуткий крик.
Кричала женщина. Дико кричала, высоко, аж плафоны под потолком задребезжали.
А потом умолкла.
Леон думал, что телевизионщики уже убрались, а они оказались тут как тут. И, естественно, успели первыми. При всем уважении к профессионалам, Леон на них злился. Зато они хорошо осветили кафельную стену в дамской уборной и размашистую надпись "ВЕСПА" на ней. К Линде протолкаться было невозможно; она держалась за сердце и повторяла как заведенная:
— Вхожу и вижу… Я вхожу и вижу…
Шейла!
Отвлекли! Проклятье, отвлекли как дурака!
Шейла!
Он заработал локтями, пробираясь назад. Идиот, тупица, кретин!
— Кью, кью!
Чиркнув по плечу крылом, мимо порхнул графов летучий кролик. Взвился под потолок и снова спикировал на Леона:
— Кью!
Леон завертел головой. Летучая зверушка нырнула в коридор и, рыская от стены к стене, понеслась куда-то в лабиринты технических переходов. Леон затормозил на секунду. Бежать туда, где он оставил Шейлу бессмысленно, это уже понятно. Может, зверек что-то видел?
— Кью!
Была — не была.
Дверь черного входа распахнута в ночь. Фонарь качается от ветра, полосы света перечеркивают узкий переулок. Какие-то склады, заборы, ржавый кузов автомобиля, запертые железные ворота…
— Кью!
Поворот за угол — у стены, в пятне света, одна фигура склонилась над другой. Бессильно откинутая рука, белокурые волосы — веером по асфальту.
— Вон он, детектив!
Граф, стоя на коленях, показывает в темноту. Удаляющийся топот — кто-то несется прочь, прыгая через кучи хлама, мелькая среди мусорных баков и штабелей пустых ящиков.
— Стой! Стрелять буду!
Грохот сотрясает переулок.
— Сто-о-й!
Догоню, сука. Догоню и разорву на части.
Беглец резко сворачивает в подворотню. Тут совсем темно, но Леон слышит, как он топочет впереди. Здесь тупик!
— Стой!
У стены навалены мешки с мусором, беглец резво карабкается наверх, и они рассыпаются под ним, расползаются гнилой кучей, но мерзавец успевает зацепиться за кромку.
Не уйдешь!
Леон стреляет с обеих рук, стискивая зубы. Пули визжат где-то в решетке пожарной лестницы, выбивая искры из железа.