Dementia
Шрифт:
Линда Рамирес уцепила графа, едва они с Леоном вошли, и теперь упорно таскала его за собой. Четыре зала галереи и большой холл оказались забиты народом. Тут же крутились телевизионщики, журналисты, другая пронырливая братия. Все друг друга знали, шумно встречались, обнимались и заводили громогласные беседы, повернувшись к картинам тылом. Леон даже удивился — господа вроде на выставку пришли, что же картины-то не смотрят? Это он, Леон, в авангарде ни в зуб ногой, а все эти мэтры и мэтрессы? Или выставка — лишь повод
Впрочем, редкие отщепенцы на шедевры таки глазели. А один даже что-то в блокнотик записывал, наверное, умные мысли. Какие умные мысли могли прийти от созерцания разноцветных клякс и полос, Леон даже представить не пытался. Его восприятие прекрасного ограничивалось постерами с красотками, мотоциклами и инопланетными чудовищами. Однако никакой ущербности и никакого раздражения по поводу современной живописи Леон не испытывал. Каждый делает что умеет, а профессионализм Леон уважал. Если ты чего-то не понимаешь, это не значит, что оно не нужно человечеству.
И профессиональный коп всегда держит ушки на макушке и ничего не упускает из виду.
Сбоку кто-то произнес имя Шейлы, Леон немедленно повернулся к беседующим спиной, и, упершись взглядом в какую-то картину, попятился, словно желая лучшего обзора для шедевра.
— … скорее всего, это была глупая шутка. Кто-то решил Шейлу попугать.
— … да все что угодно. Конкуренты? То же "Золотое яблоко" или "Правда, и только правда"…
Картина, на которую глядел Леон, была написана серым, черным и буро-коричневым. Красок для этого произведения извели целую прорву. Полотно сплошь покрывали бугры, потеки и трещины. Неопрятно. Нехорошо как-то.
— … а ты смотрел рейтинги? Знаешь, в какие там тысячи разница?
— В какие?
Лампа, что ли, мигает? Картина словно бы чуть мерцала, как телевизор не на канале, Леону даже померещилось низкочастотное гудение, от которого хотелось съежится. Он прищурился, но стало еще хуже — свинцово-серые и бурые пятна отпечатались на обратной стороне век, а когда он проморгался, остались плавать перед глазами.
— … ну я и говорю — они на все пойдут, а уж чтобы припугнуть…
— … а убийства?
— … убийства просто использовали.
Леон тряхнул головой. Цветные пятна на холсте и инвертированный рисунок в воздухе совместились — и Леон вдруг понял, что изображает картина. Там, на стене, лицом вниз лежала обнаженная женщина, спина ее была разломлена вдоль, и в разломе виднелся бледный пунктир позвоночника, полудуги ребер и темный кровавый студень. Над женщиной роились темные точки. Они жужжали настолько явственно, что Леон невольно ахнул.
— Вы увидели, да? — кто-то схватил его за рукав. — Увидели? Я наблюдал за вами, вы увидели!
Леон прижал ладони к лицу и выдохнул, наконец. Его продолжали теребить:
— Я знаю, это шок, я сам в первый раз заорал! Вы понимаете,
Леон секунду смотрел в смуглое возбужденное лицо, не узнавая. Белые зубы, темные глаза, на лбу прыгает витая прядка. Яркий платок на шее, бархатный пиджак. Где-то он уже мелькал. Где-то эта рожа…
— Пробрало вас, да? Пойдемте, вам надо выпить. Я тут ходил, наблюдал. Ни одна сволочь не увидела. Смотреть не хотят. Не хотят, уроды. У них такое под носом! Линда видела, я, да вы. И все, больше никто. Надо выпить.
— Чье это? — спросил Леон. Голос у него звучал сипло и невнятно.
— Виктор Бертран. Это его работа. Он принес ее Линде, и Линда ее купила. Единственную работу. Остальные покупаю я.
Леон, стараясь не смотреть на холст, шагнул к картине и взглянул на табличку, прикрепленную к раме.
"Полет осы над цветком граната за минуту до пробуждения".
Полет осы!
Год… два года назад. Она была нарисована два года назад.
— Реплика в сторону знаменитой картины Дали, — объяснил пижон в бархатном пиджаке. — Помните, где лежит обнаженная Гала и идут слоны на комариных ногах?
Леон никаких слонов не помнил, но кивнул.
— Пойдемте, — улыбался пижон. — Пойдемте в буфет. Я познакомлю вас с Виктором. С автором работы.
Я хочу видеть ненормального, который это нарисовал, подумал Леон. Потому что нормальный человек такого не нарисует.
Маньяк?
Но картине уже два года. Почему маньяк вылез сейчас?
— Он немного странный, — тараторил пижон. — Но ему можно, он гений. Поэтому пьет много. Плохо, конечно. Я беру у него все работы, все, которые он напишет. И средненькие, и полный отстой — все беру. Чтобы к другому не ушел. К Линде, например.
— Вы галерейщик?
— Ах, черт, я не представился! Гув Гровнер, галерея "Мист", — он протянул визитку на очень хорошей бумаге грифельно-серого цвета. — Я видел вас у Линды пару дней назад.
— Леон Оркотт, студент.
У Леона имелась легенда, но пижон в бархатном пиджаке ею не заинтересовался. Он вытащил Леона в холл, а из холла — в буфетный зал, где уже нашли пристанище большинство гостей миссис Рамирес.
— Он может где-то шляться, но, скорее всего, здесь сидит. Ага, я был прав. Виктор! Смотри кого я тебе привел!
Этого типа Леон тоже видел. Тогда же и там же. На этот раз недоразумение с пирсингом натянуло на мослы тесную кожаную водолазку без рукавов, а предплечья у него были замотаны черными кожаными ремнями на манер бинтов. Полное ощущение, что это чудо вскрывало себе вены.
Чуду было хорошо за сорок. Редкие, мышиного цвета волосики, проколотые брови и переносица, измученное лицо и вселенская скорбь в глазах. Но голые руки оказались очень даже ничего. Не слабак, оценил Леон. Тощий, потрепанный, но не слабак.