Дельта-фактор
Шрифт:
— Заткнись и убирайся отсюда. Я хочу одеться.
— Для изнасилования или соблазнения, дорогая?
— Ни для того, ни для другого. — Ее голос был как нож.
— Игра становится жесткой, не так ли?
— Ты предупредил меня, — сказала она. — Больше такого не повторится.
Я посмотрел на нее, уже не улыбаясь. Очень осторожно я произнес:
— Я знаю, что этого больше не будет. Это никогда больше не случится — таким образом, моя прекрасная жена. Ведь закон наделяет меня определенными привилегиями. Мое естественное мужское начало диктует мне определенные желания, которые, как мне кажется, я могу потребовать исполнить.
— Ты никогда этого не узнаешь.
Я закончил завязывать галстук.
— О, я-то знаю, моя дорогая. Мне просто интересно, сколько времени понадобится, чтобы ты это узнала.
Я взял револьвер с туалетного столика, машинально проверил заряд, поставил курок на полувзвод и засунул за пояс, затем посмотрел на ее отражение в зеркале и сказал:
— Кое-что начинает прорисовываться. Давай устроим шоу на дороге.
Оставив Ким в спальне, я прошел в гостиную и включил радио. Передавали прогноз погоды, обещавший тропический циклон, который зародился в пятистах милях к юго-востоку отсюда и грозил перерасти в ураган.
Она продолжала нашу игру безо всяких усилий. Мы вели себя как только что прибывшие туристы, жадные до новых впечатлений; но при этом достаточно опытные, чтобы избежать расставленных для нас ловушек.
Мы оба почувствовали хвост в ту же минуту, как только вышли из отеля: один сзади нас, а двое впереди. Они действовали в команде, и, когда менялись, мы тут же замечали это и старались всячески облегчить им слежку.
Я взял за стойкой карту-путеводитель по местным достопримечательностям, и мы принялись систематически обходить одну за другой, не очень, впрочем, увлекаясь осмотром, а в основном посещая все сопутствующие им бары. По крайней мере, наши соглядатаи могли получить удовольствие от работы, если, конечно, им оплачивали все расходы.
Все, что мне было необходимо, — установить определенный распорядок наших действий.
К четырем часам дня начинались первые шоу с невыспавшимися стриптизершами и заезженными шутками, и мы провели на них больше времени, чем кто бы то ни был. Будто ненароком добравшись до бара «Орино», мы остановились перед ним якобы случайно и разыграли целое представление, изучая меню, вывешенное в витрине; после чего решили все же попробовать здешнюю кухню и зашли внутрь. Впервые за весь день мы надумали перекусить, что привело в восторг двух торчавших за нашими спинами нарочито пьяных типов в белых костюмах, какие обычно носят бизнесмены. Они с радостью смотрели, как мы выбираем столик, усаживаемся и делаем заказ.
Бар «Орино» отличался от остальных. По виду это было почтенное заведение, пользующееся уважением жителей. Камни и древесина из окрестных мест пошли на постройку, а время так потрепало его, что он, казалось, пропитался духом самой старой Испании. Официанты были опытными и ловкими, за стойкой, как сторожевая башня, высился бармен — тяжеловесный мужчина с архаичными седыми усами и двумя медалями, приколотыми к куртке. Он ходил прихрамывая, а когда смотрел на вас, то ничего не упускал из виду. Его глаза сначала будто ощупали нас, затем сфокусировались на паре в белых костюмах: он заметил выбранную ими удобную позицию, и его взгляд отвердел, после чего бармен посмотрел на нас уже с другим оттенком заинтересованности.
Наступила пора наводить порядок.
Я
Шоу продолжалось, распорядок устанавливался, а я пьянел все больше и больше. Так они думали.
Оркестр из четырех человек расположился слева от маленькой сцены и стал ненавязчиво наигрывать, усиливая испанский колорит всего происходящего. После третьего номера я отправил музыкантам бутылку шампанского, заслужив от них всех улыбку, означавшую: «спасибо, сумасшедший американец».
Выступающих было всего трое: неплохой тенор, заурядный фокусник, срывающий аплодисменты в основном неоригинальными сальными шуточками, а не фокусами, и пылкая, смуглая и светловолосая блюзовая певичка, по имени Роза Ли, чье молодое тело так налилось, что казалось, вот-вот взорвется. На ней были яркий лифчик и длинная юбка, которая открывала в танце самые очаровательные ноги, какие я когда-либо видел.
Публика долго не хотела ее отпускать, Ким и я уже закончили обед и принялись за очередную порцию напитков, а она все еще кружилась по сцене.
Она запела старую песню под названием «Зеленые глаза».
Ким заметила мой внезапный интерес и наклонилась поближе:
— Что это?
— Наша связная.
— Как ты узнал?
— Песня. Арт Кифер и я используем ее как пароль. Знаешь ли, воспоминания о войне, когда наш небольшой оркестрик работал за линией фронта.
— Ностальгия?
— Нет, — сказал я, — просто привычка. Кое-что из того, что невозможно забыть.
Она легко улыбнулась:
— Твоя Роза Ли никогда не участвовала ни в какой войне. Ей вряд ли больше двадцати пяти.
— Арт устроил ее сюда для своих собственных дел.
— Что-нибудь вроде твоих сорока миллионов?
Мои челюсти отвердели.
— Черт побери, Ким. Тебя не касаются его дела. Я уже говорил: он не имеет никакого отношения к тем деньгам.
— Тогда расскажи мне о тех, кто имеет отношение.
— Я думал, что вы уже всех проверили, — съязвил я. — Ваша разведка решила, что он убит. Их работу не назовешь блестящей.
— Возможно, у них не было повода заподозрить обратное.
— Это так. Арту было удобнее, чтобы все считали его погибшим.
— Двое других тоже числились убитыми, — не сдавалась она.
Я потянулся к стакану и опрокинул в себя добрую половину, прежде чем ответить:
— Кэри попал под бомбежку. От него осталось не так много, чтобы можно было провести опознание. Арт и я видели, как это случилось, так что им пришлось поверить нам на слово. Малькольм Ханна попал под поезд, который взрывал на мосту, и пошел на дно вместе с парой тысяч других тел в нацистских формах.
— А Сэл Деккер?
— Его схватили и поместили в концентрационный лагерь. Его пытали, но он так ничего и не рассказал о предстоящих операциях — нам сообщали о них перед самым выполнением. Ему удалось бежать, он подорвался на мине, получил тяжелые ранения, но, к счастью, его спасли дружелюбно настроенные местные жители и после войны передали войскам союзников. Он провел несколько лет в армейских госпиталях, а потом уехал в Австралию.