Дело возбуждено... (сборник)
Шрифт:
Талхат пододвинул сторожу лист бумаги — ту самую ведомость, в которой завскладом учитывал распределение «доходов» (она была найдена у него дома).
— Не стоит терять время, — продолжал Талхат. — Кто вовлек вас в эти махинации?..
Сторож ответил:
— Завскладом.
— Его имя?
— Нерзи Кулов.
— Когда? При каких обстоятельствах?
— Не помню точно, когда это было… Один раз после работы все прямиком по домам, а он задержался, зашел ко мне в проходную, ставит ее… ну, белую: «Ишан, — говорит, — устал
— И все-таки когда это было?
— Так думаю, что лето назад…
— В позапрошлом году?
— Ага.
— Значит, вы добровольно согласились?
— Сам я… Сам в его сети, как птенец…
— Кто вам выплачивал вознаграждение?
— Нерзи. Он сам был кассир, всем выдавал, все расписывались.
— Не говорил он, зачем надо расписываться?
— Хотел, чтобы мы все были с ним повязаны, никто чтоб не мог отпереться, если застукают.
Хаиткулы не пришлось вмешиваться и на этот раз, чтобы помочь Талхату. Когда сторожа увели, он похвалил инспектора за то, что он быстро «находит язык» с матерыми в общем-то преступниками.
Прозвонил телефон. Дежурный сообщил, что пришел с повесткой экспедитор Кузыбаев. «Пусть идет сюда», — сказал Хаиткулы.
Дверь открылась, и в кабинет сначала проникла голова Кузыбаева, а затем и все его массивное туловище. Вошел он довольно бодро, как будто между делами забежал, протянул обе руки Хаиткулы:
— Здравствуйте, яшулы!
Капитан поднялся со стула, поздоровался:
— Ну, друг любезный, что-то вы раненько стали выходить из дому. В другой раз вас в это время и не встретишь, а сейчас чуть свет на ногах…
— Ах, начальник, начальник, напраслину возводишь! — Кузыбаев был в хорошем настроении. — Не сижу я дома и не таюсь ни от кого. Что мне попусту людям глаза мозолить и бегать по улицам, как паршивому псу. Торговое дело бойкое, крутись и крутись с утра до вечера, и все меж недовольных людей. Приходишь в контору, директор кулаком по столу: «Не привез этого… не завез того». Приходишь домой, а жена все одно: «У кого пропадал?» Вдобавок все смотрят на тебя так, как будто ты не государственным распоряжаешься, а своим!
— Если бы это было личное имущество, деньги бы, наверное, у вас не переводились… — Хаиткулы изобразил на лице серьезный интерес к тому, что говорил Кузыбаев.
— Откуда… не думаю… Вот работать бы пришлось круглые сутки. — Он еще больше выпятил свой живот и прерывисто задышал. — А так что ж? Зарплата маленькая, а трудов сколько, а хлопот… а подводных камней!
Хаиткулы спросил как бы невзначай:
— Семья у вас большая, Кузыбаев?
Этот вопрос как выстрел прогремел над Кузыбаевым. Он побледнел, глаза сразу потускнели и скрылись под тяжелыми веками, он стал похож на актера, забывшего вдруг слова своей роли. Он пролепетал несвязно:
—
На вопрос Хаиткулы, почему в машине оказались лишние сорок ящиков, экспедитор ответил шутливо:
— Где пьют, там и льют. Много водки надо было, большой той предстоит. Взял больше, чем думал сначала. Сперва выписал двадцать ящиков, потом попросил еще сорок. Виноват, конечно, в том, что сразу не порвал фактуру, в которой указано двадцать ящиков. В спешке сунул ее в карман. Если будете давить на этот пункт — пожалуюсь. Я ни в чем не виноват. У меня четверо детей и одна голова, а не две. Она и мне и детям еще пригодится. Удивляюсь людям: когда лжешь им — верят, а говоришь правду — считают вруном.
Капитан сказал ему о ведомости, которую вел Нерзи Кулов, но экспедитор и ухом не повел. Дали прослушать магнитозапись показаний бухгалтера, но он только разозлился:
— Больше верьте этому чахоточному! Грош цена его словам!
Когда прочитали показания сторожа, Кузыбаев вовсе потерял контроль над собой:
— Ишачий сын… Я ему покажу, кто такой Кочмурад сын Кузыбая…
Он сидел спиной к двери, поэтому не видел, как в кабинет ввели сторожа. Только услышал его голос:
— Не распускай язык, скотина. Допрыгался.
Кузыбаев скова обмяк, у него не было сил повернуться.
После очной ставки со сторожем ему показали злополучную «ведомость», в которой была обнаружена и его подпись.
— Не брал денег. Подпись подделали.
Хаиткулы не хотелось кончить допрос Кузыбаева безрезультатно. Собственно, его уже заманили в «матовую сеть» и нужен был последний ход, чтобы кончить партию. Оставалась в этой связи надежда на Талхата, которого он отправил с поручением.
Он предложил Кузыбаеву закурить. Экспедитор курил только в компании, да и то после изрядной выпивки. А сейчас он едва не выхватил сигарету у Хаиткулы. Жадно затянулся.
Задержание с поличным, очная ставка со сторожем, неопровержимые доказательства… Другой давно уж понял бы, что, кроме признания вины, у него нет другого выхода. Кузыбаев этого не хотел. Хаиткулы ждал этого признания еще и потому, что был убежден, что признание часто оборачивается не только к пользе и завершению следствия, но и к выгоде самого преступника. Нередко с признанием связаны какие-то движения в душе человека, появление совестливости, шаг к будущему исправлению. Способен ли Кузыбаев на такое?
Вошел вернувшийся Талхат, он кивнул капитану, сел напротив Кузыбаева, спросил:
— Кузыбаев, нам все-таки интересно узнать, большая у вас семья?
Экспедитор насторожился, лицо его снова посерело:
— Я уже сказал…
Талхат протянул Хаиткулы два листочка бумаги.
— Вот показания его двух жен. — Он сделал ударение на слове «двух».
Хаиткулы сначала сам прочитал объяснения этих женщин, потом попросил Талхата прочитать их вслух, чтобы слышал Кузыбаев.