Дело №1
Шрифт:
«Эх, отец Владимир, отец Владимир… — думал я. — Знали бы вы, что бы сделал этот «хороший и мужественный человек», если бы материалы попали к нему! Его и подослали к вам, чтобы без проблем изъять то, что вы никогда не смогли бы восстановить, потому что в архивы, где вы снимали копии, вас бы больше в жизни не допустили… Да и сами архивы, наверно, были бы уже уничтожены, от греха. Отдал бы Гортензинский эти материалы прямиком на Лубянку, а вам бы сказал, что у него все-таки провели обыск и все изъяли, и что он сам теперь в чудовищном положении… Или ничего не сказал бы, продолжал бы уверять вас, что материалы у
Все это я мог бы сказать, но что толку? Я видел, что отец Владимир искренне, до глубины души, верит в порядочность Гортензинского и что переубедить его будет сложно. Да и не время было переубеждать.
— Так вы оставили Гортензинскому хоть какие-нибудь материалы? — только и спросил я.
— Нет, никаких, — ответил отец Владимир. — Я решил, что для него это будет слишком опасно, и что нельзя подводить человека. Я нашел другой способ. Даже Гортензинскому не сказал, куда я их дел, чтобы не отягощать его лишним знанием.
«Выходит, батюшка, ваше внутреннее благородство спасло вас от провокатора…» — подумал я.
И спросил:
— Эти материалы до сих пор в целости и сохранности?
Отец Владимир кивнул.
— Да. Только я больше не хочу их обнародовать.
— Что так, батюшка? Жизнь сломала?
— Нет… — он ненадолго задумался. — Я потом понял, что был не очень прав, пытаясь обличать. Не обличения нужны, а внутреннее покаяние, сердечное. Если в самом человеке сокрушения о своих грехах нет, то хоть на весь мир о его вине кричи, он только озлобится, что его изобличить пытаются… Поэтому пусть уж все остается, как есть.
— Ну, это вы, батюшка, хватанули… — протянул я. — Я, конечно, в эти тонкости влезать не намерен, не мое это дело. Не хотите больше ничего печатать — ваше право. Вы мне одно скажите, знает Гортензинский обо мне или нет?
— Откуда ж ему знать? — усмехнулся отец Владимир. — Единственное, что я вообще когда-то сказал ему, — что не все в вашем учреждении оказались такими бесчувственными, как следовало бы ожидать… Вот и все, больше ни словечка не обронил. Уж что-что, а молчать я приучен.
— И о том молчите, как Москву покинули? — чуть подначил я, вспомнив намек генерала.
— Так это ж… Не в том суть. В столице суеты много. Такой суеты, которая мешает свои обязанности справлять. Как очередная суета меня задела, так я и попросился куда-нибудь подальше.
Я понял, что больше он рассказывать не будет, и задал следующий вопрос:
— А Гортензинский, который при больших деньгах теперь, вам помогает?
— Как
— Вы хотите сказать, — нахмурился я, — что он оказал Михаилу Астафьеву какую-то финансовую поддержку, чтобы тот мог приехать в Москву и поступать?
— Не самому Михаилу, — ответил священник. — У Михаила все разъезды и все обеспечение — за государственный счет. Он взялся помогать школе-пансионату — детскому дому, проще говоря — в который нам пока удалось определить двух его младших братьев и младшую сестру. Чтобы Михаил знал: уж в этом детском доме их точно не обидят, чтобы он мог со спокойной душой сдавать экзамены… В общем, посидят они там, пока каникулы — сейчас весь детский дом вывезли в летний лагерь, а к осени их родителей все-таки лишат родительских прав и ребятки в этом детском доме и останутся. Честное слово, им там лучше будет, чем в родном доме.
— Гм… — я услышал такое, что требовало основательного осмысления. — Так он не поехал бы поступать, если бы его младшие не были пристроены?
— Поехать-то, я думаю, поехал бы, — сказал отец Владимир. — Но у него душа была бы не на месте, и, очень вероятно, он бы взял и провалился там, где в других обстоятельствах не провалился бы ни в коем случае.
— Гм… — только и отозвался я, покачивая головой.
— Только не думайте, что я прошу вас о протекции! — поспешно добавил отец Владимир. — Просто мне казалось, что вам надо все это знать.
Я, кажется, собрался с мыслями.
— Вот тут вы не правы, дорогой батюшка. Мне важно только то, что я буду видеть у себя перед глазами во время сбора. Ну и, разумеется, то, что отражено в досье ребят. Знать что-то сверх того я просто не имею права.
— Но, ведь, наверно, и за других ребят кто-то вас будет просить, если уже не просил… — возразил он.
— С другими я и разговаривать не стану так, как разговариваю с вами, — ответил я. — И, пожалуйста, давайте сделаем вид, будто этого разговора просто не было. Иначе получится, что вы навредили мальчишке, вместо того чтобы помочь… Кстати, где он сейчас? Еще в Архангельске? Или уже в Москве, куда-то пристроен?
— Еще в Архангельске. Но, разумеется, не дома. Ему надо было создать нормальные условия, вот я и договорился с одной деревенской семьей, из моих хороших прихожан, что Миша у них пока поживет, отдышится, покупается, по лесу побегает. О младших ему теперь думать не надо, так что он дергаться не будет. Он выезжает через пять или шесть дней, на поезде. Так выезжает, чтобы как раз приехать к автобусу, который повезет ребят на сборы. А если на день раньше приедет, так я его у себя устрою. То есть, у тех друзей, у которых и сам живу.
— Без помощи Гортензинского? — спросил я.
— У него и без того забот хватает. Зачем его лишний раз нагружать? Спасибо и на том, что он участие в парне принимает.
— Да… — заметил я. — Спасибо и на том.
Отец Владимир поднялся.
— Понимаю, что и так отнял у вас немало времени. Извините. И, надеюсь, в следующий раз мы увидимся по менее щепетильному поводу. Просто повидаемся как старые знакомые. Может, и в наши края заглянете, я вам северную природу покажу. Красивая у нас природа. Недаром и Ломоносов как раз из тех мест.