Дело №1
Шрифт:
— Вот с этим аппаратом ты и будешь дежурить возле террасы летнего кафе, где мы с моей знакомой будем разговаривать. Дежурить, разумеется, не бросаясь в глаза. Если заметишь, что кто-то излишне приглядывается к нам тем или иным образом любопытство проявляет — фиксируй таких людей на пленку. Мы пленочку потом проверим, нет ли каких-нибудь знакомых. Давай-ка мы чуть пораньше подъедем к кафе, осмотрим все вокруг. Осматривать будем порознь, как будто мы не знакомы. Машину где-нибудь за квартал оставим, дальше пешком пойдем. Все понял?
— Все понял, товарищ
— Да если б я знал, куда… — вздохнул я. — Надеюсь, не будет ничего серьезного.
Мы с ним подъехали поближе к кафе, оставили машину на соседней улице. Я пошел к кафе, Валерий немного отстал.
В кафе я выбрал свободный столик, уселся, заказал кофе и бутерброды. Было без семи минут три. Без трех минут три в кафе появилась Ершова. Я встал, помахал ей рукой. Она махнула в ответ и направилась к столику.
— Вы все такая же красивая и элегантная! — сказал я. И в этом не было преувеличения. Выглядела она эффектно, будто не отразились на ней ни семейная трагедия, ни прошедшие годы. Лишь внимательно приглядевшись, можно было заметить новые морщинки в углах глаз естественно и тщательно замаскированные косметикой.
При этом, должен заметить, Галина Афанасьевна была не из тех куколок, у которых ветер в голове. Если Ершов и женился на ней исключительно из-за ее красоты, то потом он не разочаровался в своем выборе. Я знал, какой она была верной, преданной и любящей женой. Да и ума ей было не занимать. Муж без стеснения советовался с ней во многих трудных случаях…
— Не скрою, приятно это слышать, — улыбнулась она. — Признаться, я почти не надеялась, что вы откликнетесь. — Кофе, будьте добры, — кивнула она официанту. — Но прежде всего, мне надо объяснить, где я взяла ваш рабочий телефон.
— И где же?.. — поинтересовался я.
— Скажите, вам что-нибудь говорит фамилия — Юденич?
— Во-первых, белый генерал… — я собирался с мыслями.
— А во-вторых?
— А во-вторых, один из поступающих в мое училище — Александр Юденич. Сын обеспеченных родителей. Людей, с которыми вы вполне можете быть знакомы. Они — как раз из вашего круга.
— Все верно, — кивнула она. — Всем ребятам, допущенным к заключительному этапу, раздали памятки с телефонами. Среди них есть и ваш рабочий телефон.
— Гм… — я почесал подбородок. — Все ясно. Но, по-моему, тут кто-то погорячился. Мой телефон должен быть если не закрытым, то почти закрытым для посторонних, а они, видишь, распространяют его в количестве пятидесяти экземпляров… Он же к кому угодно может попасть…
— Вы не волнуйтесь, — она опять улыбнулась. — Ребят предупредили строго-настрого, что звонить вам они могут лишь в случае крайней необходимости. Все звонки записываются, и если кто-то попробует воспользоваться телефоном, чтобы давить на вас или обратить особое внимание на какого-то мальчика, это будет автоматически означать отчисление из кандидатов в кадеты. Я решилась на звонок, потому что мы с вами — давние знакомые, да и мало ли почему я захотела
— Надо же… — пробормотал я. — А я ничего этого не знал…
Услышав объяснения Ершовой, я подумал о своем… Мне в голову пришло несколько мыслей, замечательных мыслей, которые еще требовалось обдумать… Но время подумать у меня еще будет, до встречи с отцом Владимиром и после.
— И вы решили попросить меня за сына ваших друзей? Попросить так, чтобы это ему не повредило?
— Не совсем точно… — она на секунду замолчала. — Моя просьба сводится к тому, чтобы вы отнеслись к нему объективно, только и всего.
— То есть?..
— Я вас знаю, Валентин Макарович. Вы всегда были очень деликатны, очень честны… Но при всем том, я подмечала, что есть у вас недоверие к богатым людям. В вас засело убеждение советского времени, что богатство может быть нажито только нечестным путем, и с этим убеждением ничего не поделать.
— Нет, что вы, я… — Она точно попала в мое больное место. Богатство почти всегда кажется мне признаком нечистоплотности. И веские доводы нужны, чтобы меня переубедить. Скажем, Ершов меня переубедил, потому что я видел, как он работает. Но, по большому счету, предубеждения против богатства я не могу побороть, честно сознаюсь. Сам понимаю, что это и несправедливо, и несовременно, и борюсь с собой, но тут меня, наверно, не переделаешь.
— Я только хочу сказать, — продолжила Ершова, увидев, что я замолчал, — что вам следует приглядеться к Саше, обычному мальчишке, выкинув из головы, кто его родители. Впрочем, если хотите, о его родителях я вам расскажу, и вы убедитесь, что это очень приличные люди. У них был конфликт с «Мегатрендс Холдинг» и «Фондом Бескорыстия», когда они отказались отмывать грязные деньги для этих организаций во время той знаменитой аферы. Конфликт вышел настолько резким, что до сих пор не исчезла полностью угроза их жизни, хотя все самое дурное уже позади.
— Погодите… — я нахмурился. — «Фонд Бескорыстия» — это ж финансовый фонд Гортензинского, так?
— Так, — кивнула она.
Я задумался.
— Скажите, — сказал я наконец, — а у вас самой какие отношения с Гортензинским? В смысле, если какие-то отношения вообще имеются?..
— Если откровенно, — ответила она после паузы, — я стараюсь избегать любых отношений с ним, потому что он вызывает у меня такое брезгливое чувство, как… как, например, слизняк. Хотя, по деловым вопросам нам иногда приходится пересекаться.
— Извините, но по каким деловым вопросам?
— В свое время, после смерти моего мужа, Гортензинский хотел прибрать к рукам его банк. Полностью ему это сделать не удалось, но двадцать семь процентов акций он сумел перекупить. Поэтому иногда мне приходится консультироваться с ним как с одним из крупнейших акционеров. Хотя контрольный пакет находится у меня, и я его никому не продам.
— Почему? Не лучше ли вам было бросить банковское дело? Ведь у вас, наверное, достаточное состояние, чтобы безбедно прожить до конца своих дней, да еще детей и внуков обеспечить?