Дела амурные

Жмудь Вадим Аркадьевич

– Отпустило. Всё хорошо... Теперь хорошо стало. Сладко так. Милый. Какая же я всё-таки мегера! И как ты только меня терпишь, родной ты мой, замечательный? Как же я тебе жизнь-то порчу!

– Гаечка, ты главное, не беспокойся, вот ляг, отдохни. Я и посудку сам помою.

– Да от чего же мне отдыхать? Это ты на работе был, а я-то ведь и не устала нисколько. Сама не понимаю, что это я на тебя взъелась? Ты у меня такой славный! Я тебя люблю. Слышишь? Я тебя просто обожаю, мой родной, мой самый замечательный в мире человек! Поцелуй меня. Иди

ко мне. Я тебя ... Ну, иди же!

* * *

– Скорая? Срочный вызов. Сердечный приступ. Адрес? Записывайте...

* * *

– Что же вы, батенька, неотложку вызываете, а супруга ваша ни на что не жалуется, здоровехонька?

– Доктор, тут такое дело, она жаловалась, что сердце сильно бьется.

– Ну, и бьется сильно, так что же тут плохого? А вы вспомните-ка свою молодость. Ведь поди-ка влюблялись? Так что же сразу в неотложку звонили?

– Влюблялся. Но при чем тут сердце?

– Билось оно у вас по-особенному?

– Я уж и не помню, доктор. Давно это было. Так вы полагаете, что моя жена влюблена?

– Я вам сообщаю по секрету точный диагноз, да она и сама мне сказала.

– Не может быть, доктор!

– Случай у вас, признаюсь, довольно редкий, я бы даже сказал исключительный. Рад за вас. Не всякому удается похвастать, что жена сохранила пылкость чувств к своему мужу на протяжении двух десятков лет.

– Да что вы, доктор! Какие два десятка пылких чувств! Одни упреки да брань все эти годы! Я уж и сам не знаю, было ли когда такое, чтобы она меня любила?

– Помилуйте, но ведь вы как-никак женаты!

– Ну и что с того? Мало ли женатых? Что же все друг друга любят, по-вашему?

– Не могу утверждать такого и про половину, ну да мне пора. Вот будете давать витаминчики, я вам выписал на всякий случай. Желаю здравствовать. Счастливчик.

– Спасибо доктор. Вот ведь как бывает...

* * *

– Авгурчик, родной мой. Успокой меня. Скажи мне всю правду.

– Ты о чем, Гаечка?

– Скажи, что у тебя с ней ничего не было. Скажи мне, что она старая, толстая и некрасивая. Скажи, что ты её не любишь. Скажи, что любишь меня, а не её, Авгурчик.

– Да ты о ком, душенька?

– Да о ней, о техничке твоей. О Глафире.

– О Глафире? Да ты что?! Она ведь совершенно не в моем вкусе... Хотя... Ой! А ведь, действительно, никто никогда не видит в ней женщину, лишь только потому, что она - уборщица. И ведь не старая она. Ей лет тридцать - тридцать пять, не больше.

– Авгурчик, что ты такое говоришь? Одумайся.

– Такая вежливая, приветливая всегда. И работу свою любит, и делает ею быстро и качественно. Почему мы порой не замечаем, что рядом с нами сосуществуют такие очаровательные женщины?

– Нет, я больше не выдержу! Ты смерти моей хочешь!

– Ты меня всю жизнь пилила, а я, как последний осел боялся развода с тобой. Что ты мне, собственно, дала в жизни? Неуверенность в себе и отменное питание, стремление к карьере и пренебрежение научной истиной. Ещё

бы ты была привлекательна для меня как женщина, так ведь нет! Давно уже нет.

– А ты жесток, Авгур. Я изменюсь, Авгурчик, у нас всё будет хорошо, только не говори больше о ней.

– Если бы мне встретить такую женщину! Да что говорить - вот она, кусок золота, а не женщина, и одинока... Если бы мне похудеть, я бы, возможно, ещё мог понравиться... Кусок золота. Да, Золушка - вот она кто! Как же это я не разглядел за столько лет!

– Авгу-у-ур!!! Ты меня слышишь? Ты делаешь мне больно!!! Перестань!

– Поздно. Я любил тебя, возможно, хотя теперь мне кажется, что настоящей любви я никогда не знал. Но теперь-то я точно знаю, что я люблю не тебя.

– Какой удар! И это теперь, когда ты мне нужен как никогда!

"...Неподготовленная боевая единица вызывает непредсказуемую направленность действия".

* * *

– Авгур Саймурадович, полно вам шутить. Успокой меня. Скажи мне всю правду.

– Я не шучу, Глафира Гавриловна. Я искренне говорю: я вас люблю. Влюблен, как мальчишка, влюблен до потери здравомыслия, по уши, что называется, втрескался. К чему скрывать? Я, извините, Глафира Гавриловна, не в тех годах, чтобы по ночам подушку орошать слезами, но я готов всё - жизнь свою, свободу свою к вашим ногам, так сказать, кладу, вот.

– Да как же это? Ведь вы женаты.

– Разведусь, Глафира Гавриловна, только слово скажите.

– Не приведи господи, грех-то какой! Разведётесь? Неужто? А дальше-то что?

– Всего себя, так сказать, вам вручаю.

– Да куда вы мне? На что?

– Куда? А я разве не сказал? Я не нахлебником к вам прошусь. И зарплату свою я буду вам отдавать полностью. И квартиру, естественно, потребуется размен с моей бывшей, то есть, извините, нынешней супругой.

– Да вы, никак, всерьёз это мне говорите всё, однако?

– Всерьёз, Глафира Гавриловна, очень всерьёз!

– Нет, я ничего не понимаю.

– А тут и понимать нечего. Вы - моя мечта, ангел, божественное существо. И я вам предлагаю руку и сердце.

– Вот! Смотрите, люди добрые, до чего наука довела человека. Перезанимался, родимый. Умом тронулся.

– Это почему же это я умом тронулся?

– Да потому что я, поди, не девушка на выданье!

– Но почему?

– Почему? Почему... Потому что я сама влюблена...

– Господи, в кого же?

– В Иннокентия Гвоздецкого!

* * *

– Иннокентий, нам надо поговорить, как мужчина с мужчиной. Сейчас, знаете ли, не те времена, чтобы... Дуэль и всё такое. К тому же мы, коллеги, почти друзья, по крайней мере, считались таковыми.

– Почти друзья? Помилуйте, Авгур Саймурадович, вы для меня всегда были и остаётесь и коллегой и другом. Что случилось?

– Глафира.

– Что - Глафира?

– Напрасно вы делаете вид, что не понимаете, о чем я говорю.

– Я, действительно, ничего не понимаю.