Декабристы
Шрифт:
С е р г е й М у р а в ь е в. Я понимаю, как должно быть вам тяжело сносить грубое обращение, не имея даже надежд на скорый исход.
Ш е р в у д. Ежедневно подвержен унижению. Вам этого сносить не приходилось по благосклонности к вам фортуны, а мне ежечасное напоминание о том, что я есмь, что не там родился, где следует. И потому тронут безмерно и счастлив, что вы обратились ко мне, как к равному. Этого нельзя забыть, мы должны ценить оказываемое нам великодушие.
С е р г е й М у р а в ь е в. При чем здесь великодушие? У меня к вам дело, Шервуд.
Ш е р в у д. Слушаю с величайшим вниманием
С е р г е й М у р а в ь е в. Мой знакомый, помещик Давыдов, имеет мельницу в своем имении Каменке, и ему нужен техник, чтоб привести ее в порядок. Не возьметесь ли вы за это?
Ш е р в у д. Как мне благодарить вас? Собственно, если условия подходящие, зачем отказываться. Нужно заботиться, чтоб деньги, затраченные на мое образование, пустить в оборот, в погоню за монетой.
С е р г е й М у р а в ь е в. Я напишу вам письмо к Давыдову. Позвольте узнать ваше имя.
Ш е р в у д. Иван Эдуардович. Сочетание немного не подходящее. Собственно, Джон, а не Иван. Но мы в России давно, мы из Гулля. Мой отец торговал кожами, вот мне и пришлось эти кожи испытать на собственной. Только тем и утешаюсь, что каждый человек вчера Цезарь, а ныне "прах и им замазывают щели", как сказал Шекспир, мой соотечественник. Да-с, утешение единственное, что все пойдут на замазку - и талант, и гений, а с ними и Шервуд Иван Эдуардович, человек, которого не видно. Принадлежу к этому разряду-с.
С е р г е й М у р а в ь е в. Мне кажется, если б мы меньше думали о том, что будет, когда нас снесут на кладбище, то мир давно бы достиг совершенства. Здесь нужна дерзость, здесь нужен рай, а там... все равно замазка или бессмертие...
(Входит Степан.)
С т е п а н. Чай пить будете, ваше высокоблагородие? Сами-то и не спросите, будто и не хозяин вы у себя. Как бы меня не было...
С е р г е й М у р а в ь е в. Пропал бы я тогда, Степан.
С т е п а н. Пропасть, может, и не пропали бы, а обокрали бы вас купчишки шутовы. Их сиятельству с Михаил Палычем подал, не извольте беспокоиться. (Уходит.)
Ш е р в у д. Темный народ. Не имеет никакого понятия.
С е р г е й М у р а в ь е в. Его отец не был посланником, как мой, и не имел кожевенного завода, как ваш. Сколько вам осталось до выслуги?
Ш е р в у д. Бесконечное число лет, если не придет на помощь счастливый случай: война или что-нибудь подобное.
С е р г е й М у р а в ь е в. Может быть, что-нибудь более близкое?
Ш е р в у д. Что же? Скажите, окрылите мои надежды, господин подполковник.
С е р г е й М у р а в ь е в. Что? Усмирение крестьянского бунта, например. Волнения среди крепостных бывают часто.
Ш е р в у д. Но могу ли я строить свое благополучие на крови соотечественников? Лучше остаться в ничтожестве и влачить жалкое существование. Многие из лиц высоких не побрезгуют, а Шервуд отвергнет, да-с.
С е р г е й М у р а в ь е в. Для людей нашей касты даже легче совершать преступления и "воровать сподручнее", как говорят солдаты. Будет ли когда-нибудь иначе, как вы думаете?
Ш е р в у д. При настоящем положении перемены ждать не можем. При неограниченном зловластии что делать людям с душой благородной?
С е р г е й М у р а в ь е в. Закон и религия приказывают молчать, по крайней мере, так говорят
Ш е р в у д. Я человек неверующий. Бог - предрассудок толпы. Но нравственность необходима, и я чувствую на себе ее удары. Ничтожный проступок молодости преследует успехи моей карьеры. Я ношу его в груди моей, боясь открыть, дабы не возбудить в людях злорадства. Злоба их преследует меня с младенчества. Но вы поймете терзания человека, бессильного исправить совершенное.
С е р г е й М у р а в ь е в. Вы никому не говорили об этом?
Ш е р в у д. Никто в мире не знает того, что гнетет мою душу.
С е р г е й М у р а в ь е в. Почему же вы хотите открыть мне? Подумайте, Иван Эдуардович. Люди часто жалеют о том, что говорят в минуту откровенности, хотя у них нет никаких причин к этому.
Ш е р в у д. Зная ваше великодушие и высоту взглядов, могу ль жалеть об откровенности? Мой отец был честным человеком, хотя и торговал кожами. Он всегда говорил мне: "Джон, я торговец, но я честный человек. Я не обманываю тех людей, что покупают у меня кожи, и если они платят дорого за плохой товар, то это их дело". Человек острого ума и без предрассудков, не правда ли? Конечно, это дело торговое, а пятно, омрачающее жизнь мою, другое. Знаете, молодость, пора страстей, увлечения бурного нрава, привычки прежнего богатства, - вот что погубило мое спокойствие. Я взял у казначея солдатские деньги, чтоб уплатить долг, и не мог во-время вернуть их. Казначея судили, но он не мог доказать, что дал мне, и, к тому же, ведь он не имел права давать. Я хотел назвать себя, потому что храню честь свою, но моя невеста, моя дорогая Анна была смертельно больна, и я не мог нанести ей последнего удара. Это был ангел на земле, г-н подполковник, с сердцем чувствительным и чистым, как лилия. Я молчал в совершенном отчаянии, а потом было уже поздно. И до сих пор я терзаюсь, не находя покоя ни в наслаждениях жизни, ни в исполнении велений долга... Я вижу, в вас вспыхнуло презрение, г-н подполковник. Да, я достоин презрения, я червь на путях вселенной. Я сам себя презираю, и вы не можете смотреть иначе на такую язву на теле человечества.
С е р г е й М у р а в ь е в. Успокойтесь, Иван Эдуардович. У меня не было и мысли о презрении. Не будем говорить о вашем прошлом.
Ш е р в у д. Нет, нет, презирайте меня! Ведь Шервуд не один: нас много. Нам, можно сказать, принадлежит вселенная - таким с грязцой маленькой. Такие, как вы, г-н подполковник, стоят на витрине человечества. Глядите, дескать, каких имеем, глядите, поучайтесь и надейтесь. Да ведь это обман, это ведь на показ, а остальной товар гнилой. Вы меня простите, г-н подполковник, от истерзанного сердца говорю. Помогите мне снять тяжесть гранита с души моей. Вы можете сделать это, вы можете!
С е р г е й М у р а в ь е в. Вы слишком многого хотите от меня, Шервуд. Впрочем, мне приходилось видеть забвение и не
таких проступков, поэтому я надеюсь, что это будет не слишком трудно.
Ш е р в у д. Укажите мне - и я ваш раб, которого можно наказывать и посылать, куда угодно. Вы дали открыть мне мои раны и не отвергли меня с презрением, и я благодарен до самозабвения. Приказывайте, повелевайте исполню даже то, что сверх сил моих. Я оправдаю ваше доверие, г-н подполковник, я оправдаю его, как никто.