Деграданс

Прашкевич Геннадий

Калинин оглянулся, и прислушивающиеся заложники со страхом отвели глаза.

– …человек – болтливое животное, Витя. И думающее. Самоубийство для него не просто выход из некоей безвыходной ситуации, не просто избавление от мучительной, неизлечимой болезни или невыносимых душевных страданий, но еще и особая эстетика… Скажем так… Новая эстетика… Слышал? – ухмыльнулся он. – Так и назовем… Новая эстетика. Почему нет? Выстрелить в висок или выпрыгнуть в окно способен любой дурак, а вот человек творческий, человек думающий, человек взыскующий, Витя, даже к акту самоубийства подойдет иначе. Смерть можно нарядно оформить, ее можно обрядить сообразно цели, правда? Вспомни японское харакири – это же не просто самоубийство, это настоящая песнь во славу человеческого духа! Это настоящий театр для избранных.

В коротком прощании распорядись тем, что после тебя останется, прости врагов, долги, оскорбления, продумай технику ухода… – щеки Калинина зарумянились от волнения. – Яд? Нож? Пистолет? Неважно. Можно и камнем красиво башку разбить. Или так выбросится из окна, чтобы от машины, на которую ты упал, торжествующе стекла брызнули. Или возьмем коллективное самоубийство… Вот где простор для творчества… Главное найти достойных партнеров, не разменяться на пошлость… Пока в Сети нет настоящей цензуры, ищи понимающих людей, они откликнутся… Уверяю тебя, откликнутся… Не так страшно, когда ты не один ищешь ответ на мучающие тебя вопросы, правда?

– Хочешь склонить их к коллективному самоубийству? – хмуро усмехнулся Шивцов, кивнув на заложников.

– …нет, я не об этом. Это мелко. Я о жажде знаний. Ты только вспомни обо всех многочисленных приспособлениях для пыток и умерщвления, придуманных человечеством на протяжении последних тысяч и тысяч лет. Несть им числа! Можно подумать, что людей ничто за всю их историю так не интересовало и не интересует, как совершенствование самых разнообразных орудий убийства. На смену топору приходит гильотина. На смену виселице приходит электрический стул. Если бы электричество было открыто во времена Ирода, Витя, уверен, христиане носили бы сегодня на шеях не кресты, а миниатюрные электрические стульчики…

Шивцов сплюнул.

Он не узнавал Калинина.

– …вспомни Арвина Майвеса. Этот жизнерадостный каннибал из Берлина разместил в Сети сообщение о том, что ищет молодого, крепкого мужчину, который позволил бы себя съесть. И что ты думаешь? Облом? Да нет, желающий нашелся. Понимаешь? Они встретились и Арвин Майвес красиво заколол жертву перед включенной видеокамерой, а потом порезал счастливого дурака на куски, и часть их съел, а часть – заморозил. Арестовали Арвина Майвеса только после второго его пришествия в Сеть. В тюрьме каннибал написал мемуары, по которым сняли популярный художественный фильм. Миллионы, десятки миллионов благодарных зрителей и читателей! Доходит? Понимаешь, в чем тут фокус? Этот Майвес не думал скрываться. Напротив, он специально засветился в Сети, он специально обставил акт убийства и поедания жертвы как некое увлекательное эстетическое действо. Он не боялся оставить улики, наоборот он их активно оставлял! И постановка действия ему удалась, черт побери! Его до сих пор помнят! Вообще вся современная массовая культура, Витя, построена на крови. Сцены насилия в художественных фильмах множественны и натуралистичны. Документальные фильмы спорят с художественными если не выразительностью видеоряда, то хотя бы детализацией самых жестоких подробностей, часто переходящих в откровенное смакование. Нынче ни один издатель не рискнет выпустить роман, в котором нет перерезанного горла или отрубленной головы. Что больше всего дергает нервы? Ну да, война, терроризм, секс, массовые убийства. Смерть и секс в нашей жизни занимают все более видное место. Даже во время самой разгульной вечеринки люди умолкают, увидев на экране телевизора падающий самолет, самые добрые самаритяне улыбаются, когда пуля хорошего полицейского разносит мозги нехорошего преступника. Посмотри вокруг. Посмотри на этих серых перепуганных людей, у них глаза покраснели от страха. Организмы с аналоговой нервно-мышечной структурой… Всего лишь… Точнее не определишь… Но лучшего материала для творчества не найти… Осмотрись… Чувствуешь?… Эти мерзкие мумии, сумеречность, страх, кровавый бассейн, натянутые нервы… Господин немец фон Хагенс удачно угадал сцену…

Калинин понизил голос.

– …власти депрессивного городка, в котором фон Хагенс открыл свой «Пластинариум» надеялись на приток туристов. Скажешь, неэтично? Скажешь, аморально? Да наплевать! Люди боятся думать о том, что они смертны. А раз так – вот вам! Глядите на то, чем вы станете! Нет у вас шансов! Этот фон Хагенс «пластинировал» трупы особым полимером. Он разработал его сам, когда работал в Гейдельбергском университете. Власти? Ну да. Фон Хагенс попадал под суд. Пару раз его обвиняли в закупке

трупов в Новосибирске и Казахстане, но хороший юрист разберется с этим. Если что-то продают, значит, это можно купить. Но все это чепуха, Витя. Для нас важно то, что немец не сделал последнего, самого важного шага…

– О чем ты?

– О творчестве.

– О каком творчестве? – подозрительно покосился Шивцов.

– О подлинном творчестве. О подлинном творце. О творце, который не работает с мертвой плотью, а создает ее…

23

КАЛИНИН

15,06. Пятница

– Не понял…

– Да ты посмотри вокруг!

Зажатым в кулаке мобильником Калинин указал на мертвого парня, застывшего на полу.

– Ты на них посмотри!

Калинин ткнул мобильником в мокрого охранника и в Ксюшу, потрясенно съежившихся на холодном мраморном бортике бассейна. Темно-кровавый раствор на одеждах почему-то не засыхал, он покрывал каждую складку тончайшей изящной пленкой, он медленно стекал под ноги, образуя плоские лужицы на плитках пола. Ксюша казалась совсем голой, впрочем, груди ее действительно были обнажены, но она не замечала этого.

– Витя, теперь все, что мы будем говорить и делать, пойдет в эфир! Это моя задача, правильно объяснить людям, что мы делаем. Я говорю – мы. Понимаешь? Твои почитатели имеют право знать, что нами двигало.

– Какие почитатели?

– Поймешь. Не торопись.

– У меня голова с утра болит.

– Голова? Какого черта, Витя, при чем тут голова?

– Говорю же, у меня с утра голову сносит.

– Голову сносит? – Калинин изумленно выпятил нижнюю губу. – Какая, к черту, голова? Помолчи, Витя! Это что же получается? Можно подумать, что ты и галерею захватил потому, что у тебя болела голова?

– Еще мне в забегаловке подали несъедобный салат…

– Молчи… – зашипел Калинин, оглядываясь на заложников. – Необязательно пускать в ход оружие только из-за того, что тебе подали вонючий салат…

– А тебе такой раз подавали?

Шивцов в бешенстве рванул Калинина за ворот рубашки.

– Подавали. Остынь. Подавали чаще, чем можно подумать. – Калинин не вырывался, он, как мог, спокойно смотрел в мутные глаза Шивцова. – К черту, Витя! Надоело скотство. Обрыдло.

Он случайно перехватил взгляд Ксюши.

Странный оказался у Ксюши взгляд. Нездешний, безмерно удивленный, убитый, отвращение в нем читалось, тоска. А может, так казалось из-за размазанной по лицу краски. Калинин злобно усмехнулся. Она потрясена. Актриса. Шлюха в боевой раскраске. Ну, трахнул ее какой-то охранник на глазах перепуганной толпы. Впервые подставлять себя? Могла бы расслабиться, схватить кайф, сама ведь расстегивала ширинку охраннику, сама орала: «Возьми меня, Саша!» – будто секс со мной ее защищал. А я не могу быть защитником, я не могу быть другом. Отныне я уже никому не могу быть другом. Я выше этих банальностей. Я шел к такому моменту всю жизнь. Теперь у меня другое назначение. Новая эстетика. Вот база. Я больше не человек. Я – автомат, фиксирующий прекрасные и ужасные события. И нет в мире более благодатного материала для Новой эстетики, чем перепуганный человек…

– Знаешь, что тебя ждет за стенами этой галереи?

– Тюрьма, наверное, – буркнул Шивцов.

– И все? Никаких вариантов?

– А какие еще варианты?

– Не будь дураком. Ты выйдешь отсюда любимцем публики!

– С чего вдруг?

– Да с того, что знаменитостям позволено все.

Калинин наклонился к Шивцову, заговорил быстро, торопливо.

– Когда обычный человек стреляет в другого, – заговорил, – это называется убийством. С его мотивами разбирается суд. Но если в человека стреляет знаменитость, к тому же стреляет осознанно, заранее просчитав все последствия, это уже не преступление, а творческий акт!

– Знаменитость, – Шивцов искривил губы. – Я даже рисовать не умею.

– А что умеет фон Хагенс? – Коротким взмахом руки Калинин призвал в свидетели толпящиеся вокруг мумии. Заложников он не замечал, они его не интересовали. – Разве фон Хагенс снимает фильмы или пишет полотна? Да нет, ничего такого. Он просто экспонирует мумии! Ему и вкуса не хватает, сам видишь, понамотал кишок, придурок. Создатель нового направления в искусстве должен мыслить, Витя. Мыслить, а не танцевать и не петь арии. Создателю нового направления в мировом искусстве совсем не обязательно что-то уметь. Не рисовать, не писать, не вышивать крестиком. Нужно уметь выдвигать концепции…