Дефолт совести
Шрифт:
– Чушь. Полная чушь. Холмов жил совсем в другом месте. А вот я жил именно в отеле «Миллениум». Кто знает, может, хотели отравить меня? После того, как по вашей милости я ввязался в эту историю, уже ничему не удивляюсь. Почему вы мне не сказали прямо, на что меня толкаете?
– О, мой мальчик, скажи я правду, ты мог бы и не согласиться. И конечно, ты прав. Этот монстр вынудил меня подать прошение об отставке. Я просто испугался. Ведь мэтр Конти уже не тот, каким был на Сицилии. – У старика на глазах появились слезы. То ли он жалел себя, немощного и беспомощного перед заклятым врагом
– Он уже не так силён. Если я не ошибаюсь, именно сейчас он где-то в Базеле или в другом месте Швейцарии. И не вы, не я, а старушка смерть может прищемить его.
Зоммер заметил, как глаза Конти мгновенно сделались стеклянными, словно его самого звали в дальнюю дорогу, откуда уже не возвращаются.
– Кто тебе это сказал, мой мальчик? – наконец спросил Конти.
– Мой доверитель. Именно он сказал, что у Блейка опухоль мозга. И возможно, именно в это время он пытается вашего монстра спасти или хотя бы продлить ему жизнь.
– Зачем? Разве у него была жизнь, чтобы её продлевать?
– Ну, это для меня слишком премудро, мэтр. Наверное, я ещё не дорос до ваших философских сентенций, – беззаботно рассмеялся Зоммер. – Если вы так хорошо знаете монстра, то, может, знаете, где бы он мог лечиться в Базеле? Мне срочно необходимо найти Фролова.
– Раньше, когда с Блейком что-то случалось по медицинской части, он всегда поступал следующим образом: снимал какую-нибудь шикарную виллу и превращал её в свой временный госпиталь. Если мне не изменяет память, когда-то давно после аварии он таким образом снял виллу герцога Ольденбургского. Поищи там, сынок, своего доверителя. Может, повезет.
Трое учёных мужей из Новосибирска в этот вечерний час сидели на террасе старинной виллы «Беата» и курили, время от времени лениво поглядывая по сторонам, поверх стены, ограждающей территорию от внешнего мира. Терраса уходила изящным полукругом в сад на уровне окон третьего этажа, где в основном находились комнаты, напичканные самым современным оборудованием, предназначенным для функциональной диагностики.
Этажом выше, куда доступ троице был заказан, находились апартаменты Дэйва Блейка и спальня Гудвина. А ещё выше – довольно просторная мансарда – полностью была отдана в распоряжение Лилии Гордон.
Сам Павел Фролов и его коллеги жили в уютном флигеле, который находился метрах в пятидесяти от виллы.
– Как же всё мне надоело! – в сердцах воскликнул сорокапятилетний врач-гематолог Вячеслав Бережной. Он был настолько чем-то возмущён, что усатое, веснушчатое лицо побагровело, а на широком лбу выступили капельки пота.
– Что тебе надоело? – равнодушно поинтересовался второй мужчина.
– Я же сказал – всё! Но прежде всего эта их мерзкая еда. Если все швейцарцы едят то, что подают нам, мне их искренне жаль. На завтрак – кашка, бутерброды с маргарином и джемом, шоколад. На ланч – мюсли, бутерброды с дырявым сыром. На обед – овощные супчики, салатики и опять же эти сраные бутерброды с жареной картошкой! А что мы пьём?! Воду да соки!
– Ты абсолютно прав, Славик! – подлил масла в огонь онколог-нейрохирург Борис Либерман. Этот улыбчивый, внешне похожий на Винни Пуха врач был одним из первых, кто безоговорочно поверил в идею Фролова и стал его верным единомышленником.
– Что такое еда, Славик, с философской точки зрения? Всего лишь дровишки для костра. И нечего поднимать бунт, как на броненосце «Потёмкин». Зато какие часики они делают! Супер! Посмотри на свою руку. Загляденье! Не успел ты войти в свою комнату, как на кроватке тебя ждал такой шикарный подарок.
– Купили тебя! Купили! Да после этого знаешь ты кто?
– Да брось ты, Славик! Ну що ты можешь со мной сробить? – намекая на украинское происхождение Бережного, хихикнул в ответит онколог, и в его оливковых глазах заиграли смешинки. – Максимум – кровь взять на анализ...
Неизвестно, чем бы закончилось перепалка коллег, если бы между ними не вклинился Павел Фролов:
– Хватит вам! Завтра у нас такой ответственный день, а вы тут кулинарные диспуты затеяли. Несерьёзно.
– Кстати, Славик, – вдруг заметил Либерман, – а ведь по логике вещей, претензии тебе следовало бы предъявить прежде всего нашему уважаемому шефу. Это ведь он чуть ли не силком привёз нас в эту «сказочную» страну горнолыжного туризма, надёжных банков и точных часов. Это он нам обещал райские условия. Мы на него, понимаете ли, пашем как негры, построили эту его противораковую печку, а что получаем взамен? Где они, обещанные райские условия? Где они, «златые горы и реки полные вина»? Правда, хоть условия для работы здесь превосходные! Да и наш домик вполне соответствует международным стандартам проживания. Но в остальном, простите... Скажи, Павел, где катание на лыжах? Где познавательные экскурсии и походы? Где культурная программа? Где, наконец, женское общество, в коем мы могли бы излить...
– Боря, хватит паясничать! – попытался урезонить друга Фролов.
Но не тут-то было.
– Позвольте вас спросить, Павел Васильевич, мы что, здесь находимся на правах заключённых ГУЛАГа?
– В каком смысле?
– В самом прямом! Во-первых, к нам приставлена вохра, за нами постоянно следят видеокамеры. Во-вторых, у нас отобрали мобильные телефоны и лишили всякой связи с внешним миром. А у нас, между прочим, Павел Васильевич, как вам хорошо известно, семьи. В-третьих...
– Всё. Завёлся Борис Моисеевич, – махнул рукой Бережной. – А ещё меня останавливал.
– ...И вообще, вся тутошняя обстановочка напоминает мне концлагерь. Раньше хотя бы мозги учёных ценили, – несколько поубавил пыл Либерман. – Мой дед работал в «шарашке» у Королёва. Ценили тогда мозги учёных, не то что сейчас. Им даже с жёнами трахаться раз в месяц разрешали. А у нас в этом смысле привилегии только у шефа...
Прозрачный намёк в адрес Фролова не то что уколол его, а просто обидел. Лилия – это святое. И мужики об этом прекрасно осведомлены. Тогда зачем же удары ниже пояса?