Давай поженимся
Шрифт:
Теодора все больше и больше отставала и теперь в отчаянии плюхнулась на мокрый песок. Дойдя до скал, взрослые повернули назад, и Джерри нес девочку до самой машины. Он с ужасом обнаружил, что тела их приноравливаются друг к другу и малышка с возрастающим доверием льнет к нему. Автомобилей на стоянке почти не было – совсем как в мае, и высокие дюны вновь обрели свою необжитую девственность. Когда они залезли в машину, Салли сказала:
– Поблагодарите милого дядю, дети, за то, что он свозил вас на пляж.
– Но мы так мало там были, – заныл Питер.
– Я свожу вас завтра еще раз, – сказала она.
Джерри отвез их домой и подождал
– По-моему, здесь – все, – сказала она. – Я всегда так боялась: вдруг Ричард их найдет.
– Если он все-таки решит довести развод до конца…
– Нет. Даже и не думай. Этого не произойдет.
– Эй…
– Не плачь. Мы же знали, что все кончится. Я, во всяком случае, знала.
– Извини, я просто не могу с тобой расстаться, не могу подойти к этой последней минуте. Теперь, когда ты уже не моя, вся былая любовь вернулась, нахлынула. Ты выглядишь – обалдеть можно.
– Пожалуйста, уходи. Ты же, по-моему, принял решение. Будь добрым с Руфью, не смей ее наказывать за то, что ты принял такое решение.
– А ты найдешь себе кого-нибудь другого?
– Нет. – Она произнесла это очень быстро. Она дотронулась до его щеки кончиками пальцев. – Никто другой не сможет дать мне… – она помедлила, подыскивая слова, и, найдя их, улыбнулась, – …столько радости.
– Я никогда в жизни не чувствовал, что прав, – как бы это выразить, – только когда был с тобой. Я никогда не чувствовал себя дома – только когда был с тобой.
На лице Салли возникло выражение, какое появлялось у нее, когда люди, по ее мнению, устраивали “мелодраму”. Она пожала плечами и сказала:
– Я рада, что это был ты.
– Позвонишь мне, если я тебе понадоблюсь? Поговоришь со мной?
– Не думаю, нет. Это должен быть конец – раз и навсегда. Иначе люди решат, что мы совсем рехнулись. Спасибо тебе, Джерри.
Он хотел поцеловать ее, но она не далась.
В холле она повернулась к нему спиной прежде, чем он закрыл за собой дверь.
На дорожке он встретил Ричарда. Ричард взглянул на его лицо, на большой конверт у него в руке и сказал:
– Храбрости не хватило, а, Джерри? Джерри решил, что предстоит долгий разговор, и крепче сжал толстый конверт.
– Одно дело, – сказал он, – быть храбрым, когда речь идет о тебе самом, и совсем другое, когда речь идет о твоих детях.
– Угу, конечно, приятель Джерри, только об этом следовало подумать немного раньше. Но я заставлю тебя заплатить за все, дружище. Меня словно обухом ударило, а в нашем обществе принято расплачиваться за причиненную боль.
– Что ты с ней сделаешь?
Ричард закурил сигарету и впился взглядом в невидимую шахматную доску, на которой отважно рокировался его противник.
– Не знаю, Джерри, – сказал он, выпуская из угла рта дым и прикрыв от него один глаз – то ли слепой, то ли зрячий. – Я не спал, у меня не очень ясная голова.
– Она – твоя жена, – сказал Джерри. – Я провел с ней не один час, и все это время она считала себя твоей женой. И это твои дети, и это твой дом.
– Премного благодарен, – сказал Ричард. – Mucho gracias, senor. [31] – Он бросил
31
Премного благодарен, сеньор (исп.)
Опустив верх своего “Меркурия”, Джерри ехал домой – свободный. В листве деревьев над его мчавшейся машиной было много багрянца и золота – рыжие пятна выскакивали из зелени и летели назад на фоне неба. Грозная Природа времен его детства, казалось, возродилась; в воздухе был привкус унижения и позора, но таков же, как ни странно, и вкус вечной жизни. Он обнаружил Джоффри и маленького Кан тинелли на заднем дворе – они пытались играть в бейсбол с помощью погнутой пластмассовой биты и мягкого мяча, и прежде, чем войти в дом, Джерри несколько раз бросил мяч сыну: эти мальчики – разновидности отринутого им “я” – были его ангелами-хранителями. Как хотелось ему, чтобы этот мирный миг длился вечно: стоять бы вот так на твердой осенней земле, видеть рядом маленькие грязные личики, смотрящие на тебя без осуждения, и читать на лице сынишки любовь и зависимость, а на лице соседского мальчика (что было еще убедительнее) – просто уважение к старшему, взрослому человеку. Но он не мог задерживаться – надо скорей бежать отсюда, скорее уединиться: у него работа. Он так и сказал миссис О. Она кивнула и извлекла из глубин своей грудной клетки воркующий звук, означавший покорность, надежду, что Руфь скоро вернется, и заверение в том, что с детьми все будет в порядке. Джерри поднялся наверх и надел пиджак к тем брюкам, которые с утра были на нем. В кухне он цветным карандашом нацарапал на обратной стороне счета за молоко: ВСЕ КОНЧЕНО. БУДЬ МОЕЙ. Подписался: Х.Х. И помчался в Нью-Йорк, тогда как основной послеполуденный поток машин мчался ему навстречу.
Ох, Джерри, никакой спешки нет, пусть пройдет столько времени, сколько тебе нужно, потому что я знаю, – всякий раз, как вижу тебя, знаю, что это – ты, именно ты – есть и будешь. И не так уж важно, что ты решишь и решишь ли вообще; не в нас дело – дело в нашей любви, в том, что мы чувствуем друг к другу, это мы должны оберегать, нельзя допустить, чтобы мир у нас это отнял.
Я хочу дотянуться до тебя.
Приходи, если можешь. Я здесь. Сама любовь к тебе делает меня счастливой, даже когда ты не приходишь ко мне.
Ты так говоришь, а ведь это не всегда будет правдой. Почему ты никогда не веришь мне?
На работе ему сказали, что в его отсутствие предложенные им идеи и наброски мультипликаций были отклонены конференцией по собачьему питанию. Он сел за свой стол в большой комнате, в то время как вестибюль уже полнился щебетом и стуком каблучков уходивших секретарш, и принялся набрасывать собак, вышагивающих на двух ногах и беседующих друг с другом. На его стальном письменном столе зазвонил телефон.