Давай поженимся
Шрифт:
– Иногда на него находит. Он старый человек, Джерри; философ. Видишь, сколько тут полок? Хватит места и для наших книг.
– Но я же не буду здесь с тобой жить, верно?
– Ты мог бы приезжать ко мне. Я думаю, ты даже должен приезжать, чтобы дети к тебе привыкли. Это обременительно для твоей совести?
– Совести? А разве она у меня есть?
– Пожалуйста, постарайся не грустить. Пошли. Тут есть кое-что любопытное – я хочу тебе показать. – Она повела его вверх по лестнице в виде спирали из натертых досок; затем – через верхний холл. Сквозь раскрытые двери из необработанной сосны он увидел тиковые кровати без белья, с матрацами
Салли стояла в восьмиугольной комнате; южные стены ее были сплошные, без окон, а в остальные стороны открывался вид на верхушки сосен и на северное небо, весь свет с которого забирали окна в скошенных свинцовых переплетах, – вот так какой-нибудь человек, подумал Джерри, запрокидывает чашу и пьет, а все прочие стоят рядом, изнывая от жажды. За неподвижными оконными переплетами быстро мчались облака. Под окнами стоял большой мольберт, пустой и новый: остатки соскобленной краски в желобке указывали на то, что им пользовались не больше одного сезона. Отсутствующий художник отличался аккуратностью, он явно любил, чтобы рабочее место было хорошо оборудовано – стеклянные полочки, чертежная доска из матового плексигласа, гибкие лампы немецкого или шведского производства. Джерри представил себе картины этого художника – скорее всего, абстрактные, с обилием воздуха на полотне, остроугольные, по новейшей моде. Джерри еще в детстве надумал пользоваться чертежной доской; карандаш его то и дело прорывал бумагу, потому что они с приятелем приспособили эту доску для метания дротиков, а также как верстак, и от гвоздей, которые они на ней распрямляли, оставались дырки.
– Тебе это противно, да? – спросила Салли.
– Нет, что ты. Я восхищен. Мальчишкой я мечтал о такой мастерской.
Салли подождала, не добавит ли он еще чего-нибудь, затем сказала:
– Ну, для нас это слишком дорого. Он хочет двести двадцать в месяц, и счет за отопление будет ужас какой.
– Не знаю, – признался он. – Это… это, пожалуй, слишком хорошо для нас. Пока что.
Он с тревогой впился в нее взглядом, проверяя, поняла ли она его. Она быстро закивала – да, да, – точно лишенный разума автомат.
– Пора домой, – сказала она. – Питер, наверно, уже вернулся из детского сада, и мне надо готовить ленч. Хочешь поесть с нами?
– Конечно, – сказал Джерри. – Мы… я вызвал женщину посидеть с детьми.
Оказалось, что Питер еще не вернулся. По вторникам эту группу детей из школы и в школу возила Руфь. Все словно происходило в другом времени 6м измерении по сравнению с тем, когда Руфь в своем мягком черном платье вышла на глазах у Джерри из комнаты и исчезла, улыбаясь и смешно твердя про себя: “Ключи от машины, ключи от машины”. А Салли, ставя четыре прибора на тяжелый орехового дерева кухонный стол, тем временем говорила:
– Я сегодня утром спросила мальчиков, хотят ли они, чтобы мистер Конант жил с ними, и они подумали немного, а потом Бобби сказал: “Чарли Конант?” Они очень любят Чарли, все его любят.
– За исключением бедняжки Джоффри.
– Это потому, что ты недостаточно их дисциплинируешь, Джерри. Бобби тоже пытается подкусывать Питера, но я не позволяю. Я этого не терплю и говорю – почему.
– А как мне сказать своим, почему я ухожу от них? Она отнеслась к этому вопросу серьезно.
– Просто скажи им, что вы с мамой хоть и очень любите друг друга, но считаете, что будете куда счастливее, если разъедетесь. Что ты их очень любишь, и будешь часто видеться с ними, и постараешься обеспечить их всем, что в твоих силах.
– Обеспечить. Это для тебя – главное слово, да? Она подняла на него потемневшие глаза.
– Разве?
– Я вовсе не хотел сказать гадость. У каждого должно быть свое главное слово. У меня, например, – вера. А может быть, страх? У Руфи, как ни странно, – свобода. Когда она сегодня утром уезжала, она казалась такой счастливой. Она словно бы разводилась со всем, что окружает ее.
– Ты устроил ей превеселенькую жизнь, – заметила Салли.
– Это же ради тебя.
– Нет. Не думаю. Ты вел себя так, потому что тебе это нравилось. Ты ведь и мне устроил превеселенькую жизнь.
– Я не хотел.
Она улыбнулась – косо, потом широко.
– Не огорчайся так, повелитель. Мы ведь этого ждали. – Она отделяла от стеблей листики салата-латука для сандвичей. Джерри обнаружил, что его раздражает эта ее расточительность: вовсе ни к чему отрезать сначала стебель. Готовя, она многое делала вот так – немного бессердечно. На кухне у нее все сверкало, сияло, тогда как у них на кухне было сумрачно и прохладно даже летом.
Салли протянула Теодоре кусочек хлеба с маслом и спросила:
– А какое главное слово у Ричарда?
Джерри почувствовал облегчение от того, что прозвучало имя Ричарда, что Ричард хотя бы таким путем снова вошел в дом.
– У Ричарда? А у него есть главное слово? Вчера вечером я был поражен его чувством ответственности. Я хочу сказать, что он сразу все увидел в социальном контексте: юристы, школы для детей.
– Мне кажется, ты не слишком хорошо его знаешь, – заметила Салли.
– Как бы он поступил… а, неважно.
– Ну, спрашивай же.
– Как бы он с тобой поступил, если бы я мотанулся?
– Никак.
– Никак?
– Да, он ничего не стал бы делать, Джерри. Возможно, подулся бы и заставил меня поползать перед ним несколько недель, но ничего не стал бы делать – и вовсе не потому, что так уж любит семью. Просто развод стоит денег, а он не любит тратить деньги. Так что пусть это соображение не останавливает тебя.
– Не останавливает меня? Разве я смотрю в сторону?
– По-моему, да, – сказала Салли, выключая горелку под закипевшим супом.
Вернулся Питер; на этот раз группу развозила Джейнет Хорнунг, и Джерри, хотя присутствие его и выдавала машина, стоявшая на дорожке, укрылся в кухне, пока Салли оживленно болтала с Джейнет у двери, где все еще цвели астры. Питер ворвался в кухню, замер и с самым серьезным видом уставился на Джерри. Из трех детей Салли он был меньше всех похож на Ричарда. Это отнюдь не утешало Джерри: ведь Питер вполне мог родиться от их связи, и тогда он заслонил бы собою остальных, и на него одного излилась бы вся мера любви, которая сейчас рассеяна и поделена между тремя детьми. Тонкое лицо Питера, даже на ушах и на носу покрытое прозрачным, заметным на солнце пушком, было мужским слепком с круто замешанной красоты Салли, и это-то и наводило на размышления. Джерри не хватало в этом лице тяжеловесности, одутловатой жесткости, унаследованной от Ричарда другими детьми.