Данте
Шрифт:
Мои руки сжимаются в кулаки, когда они ложатся на подлокотники кресла. Я собираюсь подойти к ней, но внезапно, как будто она снова нашла в себе силы двигаться, она поворачивается и бесшумно выбегает из комнаты.
Я смотрю на Лоренцо. Он тоже это видел?
Его лицо непроницаемо, но он едва заметно кивает мне. Да, он видел. Значит, я не сумасшедший. Что — то в этой комнате только что напугало мою сильную, упрямую дикую кошку.
Элмо и Тони все еще слишком поглощены
— Все в порядке? — спрашивает Тони.
Я пристально смотрю на него, мои ноздри раздуваются, когда я делаю вдох через нос:
— Мне просто нужно позаботиться кое о чем очень быстро. Я сейчас вернусь, — выдавливаю я слова, прежде чем выхожу из комнаты.
Кэт исчезает на лестнице, и я иду за ней. Я зову ее по имени, но это заставляет ее бежать быстрее. Она направляется прямо в нашу спальню, закрывая дверь, как будто простой кусок дерева мог удержать меня от нее. Когда я захожу в комнату вслед за ней, она оборачивается, ее лицо мокрое от слез.
— Н — нет, — заикается она, делая несколько шагов назад. — Д — Данте, не надо. П — пожалуйста. Я о — обещаю, я — я не у — убегу, — теперь она рыдает, продолжая пятиться, пока не натыкается на огромный деревянный комод.
Я пересекаю комнату и подхожу к ней в два шага. Все ее тело дрожит, и мысль о том, что я каким — то образом являюсь причиной этого страха, вызывает у меня отвращение.
— Кэт, почему ты убежала? Что произошло внизу?
— Данте, пожалуйста, я буду хорошей. Я сделаю все, что ты скажешь. Прости, — умоляет она, ее глаза расширяются, когда она что — то лепечет мне.
Кладя ладонь на ее руки, я крепко сжимаю ее, прищурившись, вглядываясь в ее лицо в поисках каких — либо признаков обычно сильной и рациональной женщины, которую я знаю.
— Что, черт возьми, происходит, Кэт?
— Не п — позволяй им забрать меня. Я обещаю не у — убегать.
— Кто? Мужчины в моем офисе?
Она кивает. Мое сердце прямо сейчас разрывается на части. Я никогда не видел ее такой, несмотря на все дерьмовые и опасные ситуации, в которые я ее втягивал. Адреналин бурлит в моем теле. Я понижаю голос до едва слышного шепота.
— Что они с тобой сделали, котенок? Скажи мне.
Она качает головой:
— Нет, Данте, — выдыхает она, ее грудь вздымается от усилий, с которыми она произносит слова. — Я не могу.
Я беру ее за подбородок рукой, большим пальцем надавливая на изгиб ее подбородка, пока она не смотрит на меня. Ее голубые глаза наполняются непролитыми слезами:
— Ты должна сказать мне, Кэт. Скажи мне, чтобы я мог отплатить им за любую боль, которую они причинили тебе.
Она моргает, глядя на меня:
— Т — ты не знаешь?
— Ничто из того, что эти люди когда — либо делали тебе, не было во имя моей семьи. Я клянусь тебе могилой
Она по — прежнему не разговаривает.
— Кэт? — спрашиваю я, теперь мой тон тверже.
— Мой шрам, — шепчет она, и волна неописуемой ярости захлестывает меня, почти сбивая с ног.
— Это они вырезали слово на твоей коже? — шиплю я. Она смотрит в пол, и я поднимаю ее голову, чтобы заглянуть ей в глаза. — Расскажи мне.
— Да, — говорит она, глядя на меня в ответ, и я восхищаюсь тем огнем, который в ней мерцает среди стыда и страха. — Это была шлюха.
— Что еще они с тобой сделали? — мои зубы оскалены, потому что я едва могу сдерживать гнев, который горит в моих венах, как будто это моя кровь. Это намного больше того, что она мне уже рассказала.
— Они забрали меня, — говорит она дрожащим голосом. — Я выходила из больницы после двойной смены. У нас было три ДТП. Я не заметила их фургон. Они держали меня прикованным в подвале в течение двух дней. Я думаю, они убили бы меня, но я сбежала.
Я набираю полные легкие воздуха и заставляю себя продолжать смотреть на нее. Я хочу отвести взгляд, потому что я не могу видеть, как сильно это ранит ее, но я обязан ей большим, чем это. Если я прошу ее обнажить передо мной свою душу, я, по крайней мере, обязан быть вежливым и смотреть ей в глаза, когда делаю это.
— Что они с тобой сделали? — я спрашиваю снова.
— Данте, я не могу… — она закрывает глаза.
Я смахиваю ее слезы подушечкой большого пальца. Скользя рукой по ее затылку, я прижимаюсь своим лбом к ее лбу, как будто это каким — то образом могло позволить ей прочитать мои мысли и дать ей понять, что она может доверять мне в этом:
— Что бы это ни было, это останется здесь. Только я и ты, — тихо говорю я.
Глубокий вдох, который она делает, отдается рябью по всему ее телу:
— Они изнасиловали меня, — шепчет она. — Они подавляли меня. Снова и снова. Не просто… — она давится рыданиями. — Но электронная почта повсюду. Один из них вырезал это слово у меня на спине, когда был внутри меня, а другой смеялся, когда делал это.
Моя кровь горит добела. Я должен заставить себя не выбежать из этой комнаты и не размозжить им черепа своими руками прямо сейчас.
— Тогда они… — ее дыхание сбивается, а глаза наполняются таким количеством эмоций, что мне невыносимо продолжать смотреть на нее.
— Дыши. Здесь только ты и я, — говорю я сквозь стиснутые зубы, пытаясь сохранить свой голос спокойным и успокаивающим, в то время как мои внутренности грохочут от ярости.
— Они помочились на меня, — бормочет она, ее бледные щеки пылают от жара. — Но они смеялись. Все это время они смеялись надо мной. Как будто то, что они делали, было просто большой шуткой.
— Они перестанут смеяться, как только мы вернемся туда, — рычу я.
Ее глаза расширяются от ужаса, когда она пытается вырваться из моей хватки: