Даханавар
Шрифт:
— Сегодня — День Шута. Это последний и самый важный день в году! Люди верят, что придворный шут спас город от разрушения. Шут научил правителей Таризы, как заставить мага, осаждавшего наш город, отступить. После того, как по высочайшему приказу все люди в городе спрятались по домам и улицы города опустели, шут поднялся на городскую стену и заявил магу, что он голодный демон явившийся из самой преисподней и теперь город принадлежит ему, потому, как он съел всех жителей и съест любого, кто рискнет войти в городские ворота. Маг не поверил ни одному его слову, но тут шут снял свою маску, с которой никогда прежде не расставался, и показал магу лицо. Видите ли, господа, говорят, шут был так уродлив, что маг увидев лицо шута тут же снял осаду и убрался осаждать другие города в долине.
— Похоже это был не самый умный маг на свете. —
— И уж точно, не самый смелый. — добавила Сибрис.
Кто знает, господа мои, кто знает? Почти все они, маги то есть, затеявшие эту войну, были безумны. — закивала головой зеленщица и продолжила.
— Видите, многие из людей пришли в масках? — женщина обвела рукой толпу. — А знаете почему? Сегодня мы все скрываем свои лица, что бы обмануть и напугать наших врагов, если они вдруг надумают вернуться. А еще, в полночь, на главной площади, зажгут большущий костер, где каждый сможет сжечь свою маску, тем самым избавившись от всех бед, хворей и неудач, скопившихся за прошедший год. Люди идут посмотреть на полсотни шутих и фейерверков, которые вместе с пламенем большого костра разгонят тьму предстоящей ночи. Ночи, когда древнее зло может выйти из своей норы! Но мы этого недопустим, мы будем петь и плясать, громкая музыка отпугнет зло. Мы наденем на лица наши маски, страшные маски, и силы тьмы нас не узнают. Мы зажжем костры и запустим в небо огонь, демоны и колдуны, желавшие причинить нам зло испугаются и убегут! Вот так-то! Вот почему все хотят попасть сегодня в город! — женщина сделала торжественное выражение лица, а потом снова заулыбалась. — Оглядитесь-ка вокруг господа, и вы все увидите сами.
И правда, со всех сторон были люди: женщины, мужчины, старики и старухи, подростки, дети. Многие из них были уже захмелевшие, по толпе передавались бутыли с вином. Какой-то, не в меру разбитной, одноглазый мужик, протиснулся в толпе и сделал Сибрис фривольный комплимент, протягивая ей почти пустую бутылку. Вино в ней плескалось на самом дне. Сибрис ответила ему улыбкой, которая могла бы заморозить пламя в преисподней. Мужик громко икнул, выпучив единственный карий глаз и с тихим "Простите, сиятельная госпожа!" ретировался обратно в толпу. Там он ущипнул за зад толстую белобрысую матрону, в маске гусыни, и получил в ответ удивленный, но вполне поощряющий к дальнейшим ухаживаниям громкий "Ой!"
Заплатив стражникам у ворот, юноша и его спутница, наконец-то попали в город. На улицах было многолюдно, веселые звуки музыки, в которых угадывались свирели, барабаны и волынки звучали отовсюду. Из каждого кабачка на улицу выходили раскрасневшиеся от вина, счастливые горожане и поселяне. Часто в обнимку, горланя неприличные куплеты и оглушительно смеясь. Тут же их место занимали другие компании гуляющих, стремительно ныряющие в полутьму злачных заведений в поисках бесплатной выпивки и женского внимания. Если где и начинались потасовки между гуляками их тут же разнимали прохожие, остужая их пыл холодным элем, льющимся отовсюду, как из рога изобилия. Повсюду мелькали накрахмаленные белые чепцы и рубашки, украшенные пеной тончайшего кружева, синие-зеленые клетчатые юбки и конечно же гордость городских модниц — ярко-красные шерстяные платки с длинными кистями по краям. Это женщины, от девчонки и до старухи, принарядились для праздника. И конечно же маски, маски, маски!
Маски длинноносых ведьм и шутов вырезанные из дерева с прицепленной гривой из сухой травы и лент. Маски из ткани раскрашенной в синий, белый, красный и желтый цвета, с пришитыми к основе блестящими медными монетками, разноцветными перьями, стеклянными, металлическими и деревянными бусинами или даже круглыми маленькими зеркалами. Странные маски-конусы, сплетенные из тончайших прутиков или соломы, на подобии глубоких шлемов со смотровыми щелями для глаз, окрашенные мелом и охрой. Илаю поражало цветовое безумие творившееся на улицах города. Сибрис, которая повидала намного больше разных гуляний в разных городах, и та была впечатлена размахом праздника. А толпа все двигалась под зажигательную музыку, переливаясь и сияя красками, как гигантская радужная змея. Люди стремились к центру города, где уже начали зажигаться первые огни и где лицедеи во всю развлекали народ, в тысячный раз показывая свои номера.
Уже за воротами зеленщица передала ребенка в руки мужу, а сама спрыгнув с телеги подбежала к лошади Илаи.
— Вижу вы хорошие люди, мой Гастон в таких делах не ошибается, и я надеюсь вам все-таки повезет снять себе комнату. Но если нет, мой вам совет, не оставайтесь ночевать на улице. Жирная неделя праздник не только для честных и добропорядочных людей она и для разного ворья и чего похуже жирная. Если у вас есть золото в кошельке отправляйтесь на улицу красильщиков, спросите, где живет Диего Беспалый. Это мой троюродный брат, думаю за пару золотых монет он сдаст вам угол. Но не платите ему более трех, скажите, что вас прислала кузина Марта.
И, не дожидаясь благодарностей, женщина поспешила обратно.
2
После того, как они покинули третий по счету гостиный двор, тут тоже не было мест, Илая не выдержал:
— Все, с меня хватит! Сибрис, нет смысла продолжать эти поиски, давай воспользуемся советом зеленщицы и поедем к этому Диего… Как его там?
— Беспалый. — напомнила девушка, в ее голосе уже сквозили нотки усталости.
— Вот-вот, сколько можно кружить по городу? А так мы хотя бы сможем оставить лошадей и немного повеселиться на празднике.
— Ну если ты так хочешь…
— А разве ты нет? Мы уже почти месяц в пути, и это ничуть не напоминает увеселительную прогулку. А что будет потом? Возможно ничего не выйдет, я стану чудовищем и даханавары меня уничтожат, а это не очень-то веселые перспективы! — потом Илая повернулся к девушке и примирительно сказал — Послушай, Сибрис, если уж мы тут застряли, неужели тебе самой не хочется немного развлечься?
— Ладно, ты прав. К тому же я действительно не видела ни одной открытой лавки. В этом городе только едят, пьют и веселяться. Ну никакого порядка! — сдалась под натиском неопровержимых аргументов девушка. — Поехали, улица красильщиков всего в двух кварталах от площади.
— Откуда ты это знаешь? — удивился Илая.
— Ну, я порасспросила об этом людей на улице, пока ты пытался выбить нам угол в том дорогущем клоповнике.
— Обычная гостиница это была, а вовсе не клоповник… — и тут до Илаи дошло. — Ах, Сибрис, да ты я смотрю хитрюга! А сама-то: "Давай еще поищем, давай поглядим!" — Илая со смехом толкнул девушку в плечо.
— Ну, я просто подстраховалась, на всякий случай. И нечего на меня так смотреть! — Сибрис сделала невозмутимое лицо и повернула свою лошадь на улицу ведущую к площади.
Огромный костер высотой в два человеческих роста, сложенный из бревен и хвороста возвышался прямо по центру городской площади. Справа от церемониального костра был сооружен помост, где сейчас разыгрывали свое представление лицедеи. Это была классическая история про похотливую королеву, ее глупого венценосного мужа-рогоносца и любовника-проныру. Любовник был в маске шута. Толпа, собравшаяся посмотреть представление, то и дело взрывалась смехом и возгласами подбадривающими актеров. Хитрый шут колотил короля огромной бутафорской дубиной, мастерски сделанной из бумаги и отдаленно, но весьма не двусмысленно, напоминающей мужской детородный орган. Когда король поворачивался, что бы наказать своего обидчика, шут прятался: то за стоящий в углу сцены трон, то заходя за спину самого короля, пока тот ошалело тряс патлатой головой, то скрывался за портьерой королевского ложа, стоявшего в противоположном от трона углу сцены. На ложе, среди пухлых подушек и смятых простыней, победно восседала королева-изменщица. Она громко вскрикивала, притворно удивляясь и пугаясь происходящему, когда недотепа муж поворачивался к ней лицом, но стоило ему отвернуться, королева обольстительными улыбками и жестами подначивала своего любовника-шута. Актриса была молода и хороша собой, к тому же, она была обнажена до пояса. На ней, кроме бутафорской короны, с прикрепленной к ней белой полумаской, была только тонкая золотистая юбка с длинными разрезами почти до самого серебряного пояса на талии. Юбка распахивалась при каждом движении и было понятно, что под ней ничего больше нет. Каждый раз, когда королева притворно закатывала глаза поднося белую ручку ко лбу, или же вставала на колени то заламывая, то простирая руки к зрителям, будто прося их о помощи, ее пышные белые груди с подведенными кармином сосками, призывно покачивались, а мелькавшие из разрезов белые бедра и аппетитная круглая попка, вызывали бурю восторга и улюлюканья у зрителей. Особенно у мужчин и юношей.