Clarity

Alice Greenhouse

Уже выходя из комнаты, он бросил на нее взгляд, и в тот момент Фобос готов был поклясться, что пообещал бы ей что угодно.

Конец II части

========== III. Глава 16. Что тебе подарить? ==========

Зарываясь пальцами в шелковистые волосы Седрика, когда его голова покоилась на коленях Корнелии, она почти верила в призрачную иллюзию, что все может быть по-прежнему. Она не спрашивала, когда он придет в следующий раз и зачем он вообще приходит в ее комнату-камеру.

Они не разговаривали, он просто медленно отворил дверь и, шелестя длинным плащом, приблизился к ней, сел рядом, поцеловал ее запястье и лег рядом, обвив ее собой, как змея обвивает кладку яиц. Он засыпал, а Корнелия, сама не отдавая себе отчета, старалась дышать тише.

Когда он только лег, она даже не поверила, что Седрик может вот так просто уснуть рядом с ней. В конце концов, на пути к ее свободе стоял только он.

— Я ведь могу и убить тебя, — прошептала она, наклонившись к уху Седрика.

Он спал, но на секунду ей показалось, что уголки его губ задрожали в насмешливой улыбке. В своей способности убить Корнелия почему-то не сомневалась. Однако, когда дело касалось Седрика, все становилось гораздо сложнее. Поэтому Корнелия решила отложить переосмысление своих жизненных позиций на другой раз, времени у нее теперь было предостаточно.

В последний раз, когда Седрик был так близко, Корнелия была слишком погружена в собственные переживания, чтобы заметить, как изменился сам Седрик. Волосы на ощупь были сухими, как осенняя трава, под глазами залегли темно-фиолетовые тени. Кожа на щеках шелушилась и опадала мелкими чешуйками на его черный шарф, под которым явно виднелось что-то темное, похожее на кровоподтеки. Дрожащими руками она осторожно взялась за край шарфа, надеясь, что Седрик спит крепко, но он распахнул глаза, стоило ей только коснуться его шеи. Она замерла, как вор, пойманный с украденной безделушкой в руках. Он смотрел, не мигая, на нее добрых полминуты, а потом рывком дернулся и освободил ее колени.

— Хоть бы еды нормальной приносил с собой, — скривилась с разочарованием она, когда через неопределенный промежуток времени, он на нетвердых ногах поднялся и, кивнув на прощанье, направился к выходу.

Седрик вопросительно изогнул бровь, а Корнелия от злости на него, на себя, на эту камеру и на эту ситуацию едва не взвыла.

— Ну, когда приходишь, можешь что-нибудь с собой захватить. Я буду не против, — она невзначай пожала плечами. — А то никакой пользы от тебя.

— Какая от меня должна быть польза? — подчеркнуто вежливый тон обескураживал. Секунду назад он был таким близким, а сейчас будто и не знакомы вовсе.

— Мог бы поговорить со мной! — с неожиданной для себя обидой в голосе выпалила она. — Если уж ты не догадывался, что мне может быть скучно в четырех голых стенах.

Он остановился возле двери и облокотился на нее, с насмешкой глядя сверху вниз на девушку.

— Если мне и дальше будет нечем заняться, то так можно и план побега придумать. Вам же этого не надо? — Корнелия невинно и с явной иронией захлопала глазами.

— Чего же ты хочешь? — поинтересовался Седрик с вежливым недоумением, оглядывая комнату будто впервые.

Корнелия закусила губу, точного

списка в ее голове не было.

— Вязальные спицы, — выдавила она спустя пару секунд молчания.

— Ты вяжешь? — насмешливо приподнял брови лорд.

— Да, — мужественно пробормотала она, — обожаю вязать.

— Конечно, — все так же улыбаясь, хмыкнул Седрик, не веря ей ни на йоту. — А потом эти спицы окажутся у меня в глазницах.

«Не у тебя», — мысленно поправила Корнелия, но возражать не стала и демонстративно упала на матрас, уставившись в потолок. Так обычно делала Лилиан, когда что-то ей отказывались купить родители. Печальный взгляд в потолок, безучастный голос и спустя пару дней у папы сдавали нервы.

Вспомнив родителей, Корнелия почувствовала, как тянущая боль в груди снова дала о себе знать. Она была такой эгоисткой, а теперь они даже не знают, где она и что с ней, и теперь ей даже некого винить в своих бедах кроме себя самой.

— До свидания, Корнелия, — мягко прошелестел Седрик, перед тем, как закрыть за собой дверь.

Корнелия быстро приняла вертикальное положение, и задумчиво уставилась в дверь. Размышлять о нюансах их с Седриком отношений можно вечность, однако думать о нем будет гораздо приятнее в Хиттерфилде, а не под замком у Фобоса в темнице.

Во-первых, конечно, он служит Фобосу.

Но факт этот вовсе не делает его злым. Он показал, что может быть милосердным и сочувствующим, может заботиться о ком-то кроме себя. Хотя по-настоящему благородный поступок он совершил бы, если бы отпустил ее, вопреки приказу Фобоса.

Сердце у Корнелии почему-то заныло, ей вдруг стало не по себе от мыслей, как может наказать Фобос предателя. Она задумчиво провела длинным, обломанным по краям ногтем по шершавой стене. Седрик служит Фобосу довольно долго, чтобы это стало его привычкой, его стилем жизни, его кредо. А от убеждений порой бывает трудно отказаться, особенно, если ничего не приходит взамен.

Надеяться на счастливый финал, что Седрик исправится и будет с такой же восторженной глупостью, как Калеб, бороться за революцию на баррикадах, было бы очень наивно, но воображение уже рисовало набросок, и Корнелия, завернувшись в одеяло с головой, стала мечтать, то и дело проваливаясь в сладкую дрему. Последней мыслью перед тем, как окончательно уснуть было то, что завтра непременно она узнает его чуть лучше.

Ведь завтра он непременно придет снова.

****

Прямых указаний от Фобоса относительно Корнелии так и не появилось, поэтому перед Седриком стояла дилемма, как поступить.

Единственное чувство, с которым он родился и жил, было свирепой преданностью Фобосу. Его луна и солнце, его хозяин, его личный Бог. Кроме него у Седрика не было ничего, что так сильно волновало его. Ради него он жил, ради него готов был и умереть.

Но он не мог отрицать одной простой вещи. Согретый однажды ее теплом, заснуть один он больше не мог. Поэтому после нескольких бессонных ночей, он рывком сбросил с себя одеяла и бросился уже вниз, но вспомнил их прошлый разговор, когда Корнелия недвусмысленно дала понять, что ей хочется разнообразить свой досуг в четырех стенах.