Чухра
Шрифт:
– На, полюбуйся. Твой паучок сдох.
– Не скажи. Некоторые процессы идут.
– Процессы у него идут. – Возмутился с мягким голосом. – Твои процессы, может, и идут, а эксперимент с паучком ты провалил. Я же тебе говорил, пока надо без протоколов безопасности. Пока мы не разобрались с механизмом внедрения, протоколы безопасности не нужны. И что теперь с ним делать?
– Тебе жалко этого оборванца или паучка? – возмутился с грубым голосом. – Если оборванца, то наштампуй себе десяток и не нервничай. А если паучка, то у меня остались все его копии.
– Копии, копии,
Темнота.
"Как мне надоела эта темнота". – Пронеслась первая мысль, когда мое сознание поняло, что пора очнуться.
Опять темнота, но на этот раз с вонью. Болело все тело и ломило затылок. "Опять пробили голову", – подумалось мне и я потянулся к своему затылку рукой. Еще не доходя до головы, рука уперлась во что-то твердое и шершавое. О затылке я тут же забыл и попытался понять, где я нахожусь. С одной стороны тянуло сквознячком, а моя рука упиралась в…, похоже в стену. Это уже никак не могла быть больницей, в которой я находился в последнее время. Стена в той больнице, вернее в той комнате, где я находился, была выложена плиткой и на ощупь была гладкой и теплой. Здесь же стена, если это была стена, холодная и шершавая.
До своего затылка я все же дотянулся и ни крови, ни раны на нем не обнаружил. Все было как всегда. Волосы, гладкая шея и два шрама на затылке, но к этим шрамам я уже привык и не обращал на них внимания. Других изменений на затылке не было. А вот вторя рука, после моего шевеления, начала болеть и неудобно была подвернута под тело.
Попробовал развернуться в сторону больной руки, и не смог, из-за резкой боли. А развернуться в другую сторону, мне мешала стена, у которой я лежал. Кое-как, используя ноги и голову, я смог освободить болевшую руку и понял, что болит не сама рука, а плечо. Садиться или вставать я не спешил, так как в темноте было ничего не видно, и я решил дождаться света.
Если он будет…
Спать мне не хотелось, очевидно, уже наспался на год вперед и я просто лежал с открытыми глазами. Не буду утверждать, вполне возможно, я притерпелся к боли и задремал. Вначале я услышал шуршание шагов, а потом тихие, приглушенные голоса. К тому месту, где я находился, приближались двое. И один выговаривал другому за его неуклюжесть. Судя по голосам, ко мне приближались дети, а по тем выражениям, что я мог разобрать, эти дети жили в очень не культурном обществе, или их родители забыли нормальный язык.
– Спускайся, – потребовал более писклявый голосок.
– Вот еще. – Возмутился второй, прокомментировав свой отказ крепким словечком. – Почему опять я? – И опять выражение, которое можно услышать из уст не подростка, а вполне взрослого, но малость "уставшего" человека.
– А кто еще? – Комментарий к вопросу прозвучал не так звучно, но со смыслом. – Ты у нас старший, вот и спускайся.
– Опять в кровищу испачкаюсь. В темноте… – Колоритное выражение закончило предложение, и подросток спросил. –
– Какого утра? – Возмутился писклявый голос с соответствующим комментарием. – Утром здесь другие будут, тогда нас точно лишат еды. – И более настойчиво потребовал. – Спускайся. Мы должны первыми Сопле принести добычу.
– И зачем ему … … …, эти куски мяса?
– Да кто его поймет. Сует куски в какой-то аппарат и потом ругается, козел вонючий. – Услышав знакомое выражение, я усмехнулся, и только потом сообразил, что оно для меня знакомое, только после мысленного перевода на язык в моей голове. Так как было произнесено не козел, а аналог местного животного.
– А ты откуда знаешь?
– Знаю. Я подсмотрела, как он прошлый раз ругался и выгребал из аппарата остатки мяса.
– Дура, лучше бы, что другое подсмотрела, – ехидно хахатнул мальчишка и посоветовал. Ты … … … , молчи об этом, а то он и тебя сунет в аппарат.
– Я уже большая и в него не влезу, – самоуверенно заявил писклявый голос и тут же потребовал. – Спускайся.
Сверху на меня посыпался мусор и песок с мелкими камешками. Вскорости, почти на меня что-то свалилось, звучно шмякнув рядом. М больше некому было – это был мальчишка, так как девчонка осталась наверху, а я получается, лежал в какой-то яме. Мальчишка как и я, наверное ничего не видел и присев, я это понял по шуршанию, начал ощупывать руками около меня. Не дожидаясь, пока он своими лапами найдет меня, я тихо произнес.
– Осторожнее, у меня рука болит.
Как я понял, мальчишка отшатнулся, но не убежал. Через некоторое время молчания, он спросил так же тихо.
– Ты живой?
– Если на меня не наступишь, буду жить.
– Ты человек? – настороженно спросил мальчишка.
– Уже не знаю. Вчера был человеком.
Молчание затянулось, и потом мальчишка спросил.
– Ты говорить, умеешь?
– Сдурел? – возмутился я. – А мы что сейчас делаем?
– Это-то да, – согласился он, выругался, сплюнул, хорошо, что не в мою сторону и тут же крикнул. – Кроль! Тут живой!
С верха долго не было ответа, а потом осторожный голосок спросил.
– Ты уверен?
– Еще бы, он говорить умеет, – заверил мальчишка и предложил мне. – Голос подай.
– Я живой, – громко произнес я и добавил. – Только рука болит.
– Вылезайте оба, – поступило распоряжение с верха, но мальчишка возмутился.
– Ты что, дура? Он же сказал, рука у него болит. Не поднимется он по стене.
– Тогда тяни его в дыру, потом направо и вверх.
Через некоторое время, когда мальчишка меня ощупал, он со смешком, сообщил девчонке наверх.
– Ей, Кроль, а он голый. Давно голых мальчишек не видела.
– Вот еще, нашел чем удивить. Тащи давай.
Тащить меня не пришлось. Кое-как, на коленках и на одной руке, я добрался до выхода, а там уже мне помогли подняться и девочка авторитетно заявила, ощупав мою руку.
– Перелома нет. Надо дернуть сильно, но я не смогу. Это надо к Сопле идти.
– Сопля опять платы потребует, – недовольно предупредил мальчишка.
– Потребует, пусть с него и получает. Мы здесь ни причём.