Черный треугольник

Кларов Юрий Михайлович

лице.

Г Л А З У К О В. Шрам?

К О С А Ч Е В С К И Й. Вот именно - шрам.

Г Л А З У К О В. Это вам Вишняков, что ли,

говорил?

К О С А Ч Е В С К И Й. Вопросы задаю только я,

Анатолий Федорович. Так был шрам на лице или его не

было?

Г Л А З У К О В. Да будто был, маленький,

неприметный. Я только сейчас вспомнил.

К О С А Ч Е В С К И Й. Где именно?

Г Л А З У К О В. Над бровью. Над правой бровью.

К О С А Ч Е

В С К И Й. А теперь, будьте любезны,

назовите мне фамилию этого гражданина и расскажите,

когда и при каких обстоятельствах вы с ним изволили

познакомиться.

Г Л А З У К О В. Да в первый раз я его видел,

гражданин Косачевский!

К О С А Ч Е В С К И Й. Зачем же так волноваться?

Готов вам поверить. Но... Представляете, какой будет

пассаж, если, допустим, эта бестия Вишняков возьмет

да и заявит, что "неизвестный" и раньше к вам

захаживал? А мне бы очень не хотелось, чтобы у

кого-либо возникли сомнения в вашей искренности.

Кстати, когда вы в последний раз виделись с

Арставиным?

Г Л А З У К О В. С каким Арставиным?

К О С А Ч Е В С К И Й. С сынком купца Арставина.

С тем самым Михаилом Арставиным, который был замешан

в афере с фальшивым бриллиантом "Норе".

Г Л А З У К О В. Путаете вы меня, гражданин

Косачевский. Не желаю я больше отвечать на ваши

вопросы. Уж пусть лучше меня обратно в камеру

отведут.

К О С А Ч Е В С К И Й. Ничего не имею против.

Может быть, хотите через меня передать какие-либо

распоряжения приказчикам? Я к вашим услугам.

Г Л А З У К О В. Приказчики... Да пропади они

пропадом! Змеи они подколодные, а не приказчики!

К О С А Ч Е В С К И Й. Не смею спорить: вам

лучше знать своих служащих. До завтра, Анатолий

Федорович.

Глава шестая

Председатель

"Союза анархистской молодежи"

товарищ Семён

I

Вечерний допрос владельца ювелирного магазина с Верхних торговых рядов, безусловно, был удачей. Удачей тем более приятной, что она пришла неожиданно, как говорится, нежданно-негаданно. Кто знает, как бы развернулись дальнейшие события, если бы на Глазукова не произвело такого сильного впечатления мое упоминание о шраме. А ведь шрам я привел только в качестве примера. Я не предполагал, что жемчуг Глазукову продал не кто иной, как мнимый голландец, которого Михаил Арставин ловко и вовремя подсунул своему отцу вместе с бриллиантовым стразом. И вот пожалуйста, исчезнувший было в небытие жулик вновь всплыл на поверхность, на этот раз не со стразами, а с настоящим жемчугом.

Правда, Глазуков, испугавшись собственного признания, внезапно оборвал

беседу, которая становилась все более интересной. Но сказавший "а" должен в конце концов сказать и "б". Кроме того, в отличие от барыги с Сухаревки, того самого "вышеозначенного", Глазукову было что терять, и вряд ли он имел большой опыт в скупке краденого.

Я не сомневался, что наша беседа будет иметь продолжение. Обстоятельства вынуждали члена союза хоругвеносцев быть откровенным до конца. И действительно, когда я на следующий день приехал в розыск, дежурный инспектор доложил, что Глазуков хочет сделать какое-то важное заявление.

В дежурке было холодно и неуютно. На столе инспектора рядом с кружкой остывшего чая и журналом регистрации происшествий лежала только что принесенная газета. На первой странице чернели набранные крупным шрифтом слова "Отечество в опасности".

"...До того момента, как поднимется и победит пролетариат Германии, священным долгом рабочих и крестьян России является беззаветная защита Республики Советов против полчищ буржуазно-империалистической Германии, прочел я. - Совет Народных Комиссаров постановляет: 1) Все силы и средства страны целиком предоставляются на дело революционной обороны. 2) Всем Советам и революционным организациям вменяется в обязанность защищать каждую позицию до последней капли крови. 3) При отступлении уничтожать пути, взрывать и сжигать железнодорожные здания..."

От газетных строк пахло порохом, ружейным маслом, гарью пожарищ и потом натруженных солдатских ног, месивших снег на прифронтовых дорогах. Сейчас там, в Петрограде, надрывно и тревожно гудели гудки заводов и фабрик, мчались грузовые автомобили с рабочими и матросами, тянулись подводы, груженные военным снаряжением...

– Поспешать надо, - сказал дежурный.

– Кому поспешать? - не понял я.

– Известно кому, товарищу Карлу Либкнехту, - веско сказал он.

Да, революция в Германии, которую мы ожидали со дня на день, запаздывала. Между тем немецкие колонны все дальше и дальше продвигались на восток.

По Москве ползли слухи о захвате Луцка, Ровно, Борисова, Смоленска. Со вчерашнего дня в город стали прибывать эшелоны с беженцами, и после этого слухи стали еще более зловещими.

Буржуазные газеты захлебывались от восторга. Корреспондент "Русских ведомостей", тот самый, который пытался у меня получить интервью по поводу ограбления ризницы, писал: "Революция умирает. Гибнет то, что они считали великой революцией и что было на самом деле великим уродством, бесноватостью, злым гением и проклятием русского освобождения. Умирает, догорая в дыму и чаду, российская пугачевщина..."