Черные яйца
Шрифт:
– Так мы увидимся еще? – успел спросить он перед тем, как снова погрузиться в неистовую нирвану. – Глаша? Увидимся?
– Ты мне роман свой принеси почитать, ладно? Вот этот. Который про Ленина.
– Конечно. Только он еще не написан.
– А когда...
– Вот я его в данный момент и заканчиваю, – сказал Огурцов. – Вот сейчас... Сейчас...
Глава шестая
ПРЕЗЕНТАЦИЯ
Самая большая трагедия моей жизни – это смерть Анны Карениной.
– Вставайте, приехали.
Огурцов открыл глаза. Он лежал на аккуратно застеленной полке, на хрустящем от крахмала белье. На столике перед ним стояли три нераскупоренные бутылки коньяка, две картонные пачки с дорогим соком, на блюдечке – горка ломтиков копченой колбасы, на другом блюдечке угнездился крепенький пупырчатый лимон с синим лейблом на крутом бочке. Огурцов пошевелился, поднял голову и увидел, что он лежит на неразобранной постели не только в костюме и пальто, но и в ботинках. Вот так нынче ездят в Москву известные писатели.
– Очухался? – приветливо спросил его неизвестный мужчина.
– Если проснулся в ботинках, значит вечер удался, – вяло пошутил Огурцов.
Неизвестный мужчина хохотнул.
– Да уж, у тебя-то – точно. Я, признаться, завидую. Сам-то я на подшивке... Ну, ладно, сосед, удачи тебе.
В принципе, Огурцов мог бы вспомнить, кто этот добрый человек, но вспоминать было лень. Дверь купе щелкнула задвижкой, и неизвестный сосед навсегда исчез из жизни видного писателя Огурцова.
Он посмотрел в окно. По перрону шли люди с отвратительно озабоченными или, что еще хуже, с тошнотворно-радостными лицами. Некоторые же были просто омерзительно беззаботны. Огурцов открыл бутылку, сделал большой глоток из горлышка, вздрогнул от ужаса перед наступающим днем, потянулся к колбасе и, поняв, что не хочет ее, взял лимон и отгрыз от него приличный кусок.
Сумка валялась под столиком. Огурцов сунул в нее две непочатые бутылки, взял в руку начатую и вальяжно вышел из купе.
– Всего доброго, – стараясь улыбнуться, сказал он чудовищно некрасивой женщине в убогой форме железнодорожницы. Та не ответила, но состроила такую гримасу, словно собиралась смачно плюнуть себе под ноги.
«Ни одного приятного лица, – думал Огурцов, уверенно шагая по перрону. – Одни уроды. Хоть вот на этого грузчика посмотреть... Квазимодо... И погода мерзейшая. И вокзал – гадость одна, архитектора расстрелял бы... Асфальт замусорен. Лотки книжные с дерьмом всяким...»
Он остановился у одного из лотков, за которым стоял продавец со взглядом удава.
«Это что такое? – подумал Огурцов, глядя на сверкающую целлофанированную обложку с изображением четвертованного брюнета, судя по виду – иностранца. – Что за чушь?»
– Дайте эту, – неожиданно для себя сказал он продавцу-удаву, ежась не то от мелкого холодного дождика, не то от похмелья.
– «Швейцарский излом»? – спросил продавец. Огурцов внимательно посмотрел на него и понял, что перед ним стоит не продавец, а продавщица.
– Ну да... «Излом»...
– Вчера только поступила, – услужливо забормотал удав женского рода. – Я уже прочитала... Очень интересная книжка. Необычная такая...
– Хорошо, хорошо...
В номере гостиницы он допил бутылку и улегся на кровать. Что-то кольнуло в бок.
«Ах ты, как же я опять забыл... – Огурцов встал и снял пальто. Из кармана выпала книжка с глянцевой обложкой. – Четвертованный иностранец... Откуда же это?»
Ботинки он решил не снимать. Снова рухнул на кровать, открыл «Швейцарский излом» и углубился в чтение. Читал он, по привычке, быстро, время от времени морщился от корявой фразы, смачно матерился. Когда дошел до последней страницы, вторая бутылка закончилась.
Книжка не понравилась Огурцову. Композиция – дерьмо, длинноты, зачем-то Ленин вместе со своим братом Сашей, какие-то бухари, ни с того ни с сего Шаляпин затесался. Дешевая стилизация под постмодернизм. Булгаков для бедных. Что-то смутно всплыло в его памяти, но вспоминать было лень. Огурцов встал, пошел и справил нужду, попутно бросив книжку в мусорную корзину. Заняться было решительно нечем. Посмотрев на часы, он понял, что до презентации, ради которой он, собственно, и приехал, еще куча времени. Открыл третью бутылку, решил допить, а дальше – целенаправленно трезветь. Нужно появиться на людях в более или менее вменяемом состоянии. Это тоже часть работы.
– Вам открыть?
– Чего?
– Открыть, говорю?
– Слышь, мужик, не задерживай.
Голос, прозвучавший за спиной Огурцова, был веселым, лишенным привычной для подобного обращения агрессии и смутно знакомым.
Унылый осенний пейзаж. Новостройки. Амбразура ларька, из которой высовывается красная, в цыпках, рука продавщицы. В цыпочных, потрескавшихся пальцах – открытая бутылка пива.
– Спасибо, – стараясь сохранить достоинство, выдавил Огурцов и, повернувшись к тому, кто его только что поторопил, добавил: – Извините...
– Сдачу-то возьмешь? – насмешливо спросила продавщица. – Нам чужого не надо...
Огурцов вздрогнул и трясущейся рукой сгреб внушительную пачку купюр. Несколько из них упало в грязный снег, Огурцов заметил это и понял, что наклониться за ними он не в силах.
– Чего соришь? – снова спросили его из-за спины знакомым голосом. – Не иначе, большие бабки получил... Ладно, я подберу.
– Спасибо, – не оборачиваясь ответил Огурцов «Большие бабки... Большие бабки... – Он посмотрел на часы. До презентации оставался час. – Ладно. Сейчас пива... И все. А где я?»
– А где я? – спросил он у продавщицы, но вместо лица увидел перед собой обширный, дышащий уютный домашним теплом зад, обтянутый синими шароварами. Дородная продавщица, пыхтя, копалась в своих ящиках и спасибо, что не пукала от упоения любимой работой в лицо видному писателю.
– Держи свои бабки. Пиво с тебя, – сказал терпеливый покупатель за его спиной.
– Ага. Спасибо. Огурцов, не глядя на соседа по очереди, принял из невидимой руки несколько смятых, мокрых бумажек, не считая, комком, запихнул их в карман пальто и шагнул в сторону, чтобы освободить место у амбразуры неизвестному доброжелателю.