Черные яйца
Шрифт:
Миша стал грустен, видимо, алкоголь, заглушенный необходимостью вести машину, все-таки взял свое.
– Пойду я спать, дети мои, – сказал он, когда Колтрейн сыграл последнюю композицию и на дисплее компакт-проигрывателя высветились цифры, показывающие, что диск закончился. – Пойду. А завтра погуляем, если хотите. Бригадир, ты свободен завтра?
– Да, – почти не услышав вопроса, ответил Огурцов.
– Вот и славно. О делах давно минувших дней побеседуем. Пришелся ты мне, бригадир. Еще на студии. Впрочем, ладно, все – завтра. Глашенька, покажешь
– Конечно, – ответила Глаша.
Когда они поднялись на второй этаж и Глаша, щелкнув выключателем, указала гостю на широкую кровать, стоящую в небольшой, уютной комнатке, Огурцов молча взял девушку за руку.
– Ты ляжешь со мной? – спросил он напрямик, почему-то зная наверняка, что экивоки и намеки сейчас совершенно неуместны.
– Да, – просто ответила Глаша. – Если ты хочешь.
– Конечно, хочу. Ты что, не поняла?
– Я поняла это еще в клубе.
– Глашка... Почему мы раньше с тобой не встретились?
«Какая разница, где мы находимся? – подумал Огурцов через три часа, когда к нему вернулась способность думать о чем-то, кроме Глашиного тела. – Какая разница – у бандита на даче или еще где-то? И кто такой этот Кошмар – какое мне дело? Что все это значит по сравнению с любовью? Что может быть важнее?»
– Когда мы с тобой увидимся еще? – спросил он у Глаши.
– Мы еще не расстались, – заметила девушка.
– Да... Я не хочу расставаться. – Глаша промолчала. – Знаешь, это, наверное, звучит глупо, но у меня никогда такого не было. Смешно слышать это от человека, которому уже за сорок.
– Саша, ну что ты говоришь? Конечно, смешно. Ты вспомни, подумай спокойно, трезво. Ты ведь уже протрезвел? Или еще нет?
Огурцов вспомнил Веру. В тот день, много лет назад, когда Вера пришла к Полянскому и он увидел ее – не эти ли чувства он испытывал?
Что-то похожее. Они прожили с Верой полтора года. После чего надоели друг другу смертельно. Расстались и никогда больше не пытались продолжать свой роман. Расстались просто и, кажется, к взаимному удовольствию. Ничего, кроме облегчения, ни он, Огурцов, ни Вера не испытывали. А ведь была у них та самая – большая и светлая любовь. Гуляли белыми ночами по набережным, целовались, трахались так, что Огурцов сам себе удивлялся – откуда только силы-то берутся сутками из постели не вылезать? А, на тебе, прошло полтора года, и выяснилось, что говорить им не о чем, что музыка Вере нравится совсем не та, что Огурцову, что друзья Огурцова ей неприятны, что в гости к ним она ходить не любит и не хочет, да и Огурцов мог бы денег побольше зарабатывать.
Не дождалась Вера той поры, когда начал бывший ее возлюбленный зарабатывать деньги. Когда стал известным, популярным писателем, когда стали в его квартиру звонить и приходить люди именитые, знатные и богатые. Когда оделся он по-взрослому, стал носить хорошие костюмы и дорогие туфли, когда подстригся и купил себе машину – уже и близко Веры не было. Они несколько раз сталкивались
А ведь любовь была – ну, просто Шекспир. И тоже, вот, как сейчас с Глашей, – с первого взгляда.
Огурцов тяжело приподнялся на постели. Устал. Годы берут свое. Встал, подошел к окну.
– Ты что? – спросил Глаша. – Что-то не так?
– Все так. Просто думаю.
– О чем?
– Не могу сформулировать.
– Ну попробуй. Ты же писатель. Он услышал в голосе девушки иронию.
– Ну, писатель. А что в этом смешного?
– Да так. Инженер человеческих душ, да?
– Отчасти, – отчего-то начиная злиться, ответил Огурцов.
– Знаменитый...
– Не особенно. К сожалению.
– А чего ж так?
– Это сложный вопрос, – ответил Огурцов. – Там же все, как в любой отрасли шоу-бизнеса. В принципе, литература сейчас – тот же шоу-бизнес. Развивается по тем же законам. Раскрутка, реклама, промывание мозгов массового читателя. Поработали как следует, деньги вложили – вот, получайте новую звезду. Нового, так сказать, знаменитого писателя. Причем, в любом жанре. В детективе это заметно больше, в, если можно так выразиться, серьезной литературе – меньше, но суть одна.
– А чего ты сердишься-то, Саша?
– Я? И не думаю. Мне с тобой так хорошо, что я не могу сейчас сердиться, – соврал Огурцов. На самом деле он злился все больше и больше. Злость подпитывала сама себя, началась какая-то цепная реакция – он не понимал причину, вызвавшую мощную волну раздражения, и от этого непонимания все глубже и глубже погружался в бездонный омут агрессивной депрессии.
– Я же вижу, – сказала Глаша. – Вижу, что ты злишься.
– Ну, допустим, – ответил Огурцов.
– Ладно, перестань, Саша. Расскажи лучше, что ты пишешь сейчас?
– А откуда ты меня знаешь вообще?
– Ну, как это – «откуда»? Ты же бываешь в нашем клубе. Редко, но бываешь. И с друзьями. Друзья и говорят. И потом, я ведь слышу, о чем за столиками клиенты беседуют. А город наш, Питер, – он же маленький. Здесь почти всё про всех рано или поздно узнаешь. Книжки твои, между прочим, в магазинах продаются. А знакомые твои – большей частью алкоголики. Как пойдут за столиками трепаться, орать на весь зал – волей-неволей все окружающие в их беседу включаются.
– Ладно... Ты лучше о себе расскажи. Злость не проходила. Встретил, видите ли, женщину своей мечты и вместо того, чтобы предаваться нескончаемой радости, жить этими минутами – кто знает, когда их время закончится, – может быть, никогда, а может быть, уже завтра или сегодня, – вместо этого снова начинается самокопание, комплексы какие-то, размышления о смысле бытия и о месте его, Огурцова, в этом бытии. Может быть, болезнь какая-нибудь психическая развивается? Незаметненько так – подкралась и начинает подтачивать организм известного писателя. Что же – это даже стильно...