Черные дыры
Шрифт:
Цыгане, о боже, как же я люблю цыган!
Официант был внимателен и любезен с нами.
– Что будут заказывать, господа? – подавая меню, произнес он.
Жеглов взял меню и стал с сосредоточенным видом выискивать что-то в нем.
– Мил человек, – обратился я к официанту, – нам, в порядке скорой медицинской помощи, пожалуйста, коньячку. А там еще грибочков, салатиков, окрошечки и дичи. Да, дичи непременно, и водочки под нее, да похолодней.
– Лучше, чтоб ледяной была, – вставил
Я оглянулся, увидел неподалеку за столиком двух симпатичных девушек и сказал официанту:
– Подать этим красоткам от нашего стола шампанское.
Официант, получив распоряжения, улыбнулся, видимо, почувствовав, как пойнтер на охоте, верхним чутьем, хорошую наживу, удалился исполнять заказ.
Жеглов положил меню на стол и спросил меня:
– Ты что, уже сделал заказ? А я хочу котлету по-киевски.
– Ничего, – согласился я, – официант все принесет.
Нам принесли по соточке коньяка, а девушкам, в запотевшей бутылке, шампанское.
Вечер начинался. Прибывали люди, заполнялся зал. Звучала спокойная музыка.
– Цыгане Алмазовы! – объявил руководитель музыкально-танцевальной группы, чьи ниспадающие на плечи, длинные, горящие черным блеском волнистые волосы как бы подчеркивали алый цвет его шелковой рубахи.
А черные брюки галифе, заправленные в начищенные до блеска яловые, на высоком, до пяти сантиметров, каблуке сапоги, при его движениях создавали впечатление, что этот цыган вот-вот взлетит над сценой. При этом он развернулся вполоборота и, взмахнув широким движением руки, пригласил на сцену соплеменников, в таких же, как он, ярких одеждах, со жгучими черными, блестящими волосами. Они появились на сцене, словно разноцветные пестрые бабочки, и закружились в танце, исполняя зажигательные песни. Зал взорвался аплодисментами.
Я смотрел на чернобровых красавиц и вспоминал, как давно, когда я был еще в семнадцатилетнем возрасте, те же Алмазовы выступали в ресторане «Урал», куда любил захаживать после службы мой отец, чтобы потратить часть своего гонорара, полученного за очередной сценарий.
– Смотри, сын, твоя мама выкормила тебя кашкой, а я научу тебя есть мясо. Знай, я взращен на кавказском молоке, – говорил он.
После чего наливал себе очередную рюмку коньяка и, выпив, обычно заканчивал свое высказывание эмоциональной нотой:
– Я волк, выведший тебя на охоту. Смотри, что делают деньги. Учись их зарабатывать.
И, не вставая, подозвав к себе официанта, отец вложил в его руку сторублевку, чтобы тот донес ее до старшего цыгана, ведущего программу. Официант выполнил это поручение и, передав деньги, указал цыгану на отца. В следующий момент музыка, заполняющая зал, словно зависла в накуренном пространстве, и прозвучал голос ведущего:
– А сейчас мы поздравляем с днем рождения нашего уважаемого гостя Александра Федоровича Зуева. В его честь прозвучит песня о цыганской любви. Поет очаровательная и несравненная
Девушка, словно из глубины души, выдохнула песню, и зал наполнился то сжимающими до критической массы, то взрывающими душу словами, эмоциональная энергетика которых будоражила сердца теперь уже подвыпивших гостей.
– Дай-ка сигарету, – сказал мне отец, – обязательно маркой вверх. – И тут же добавил: – Цир торгишь е? На ингушском языке это означает «спички есть?».
Пока я доставал и зажигал спичку, отец ждал, когда она разгорится, потом не торопясь прикуривал. После чего обычно говорил:
– Видишь, я, прикуривая, оттянул от твоих пальцев огонь.
– А что это значит, скажи мне взращенный на кавказском молоке? – поинтересовался я.
– А то и значит, – скрипнув зубами, прорычал отец, – Сталин, сука, сослал твоего дедушку, как врага народа, на Соловецкие острова, а нас с мамой из Москвы – в Казахстан. Там, на поле после уборки урожая, чтобы хоть что-то поесть, мы собирали колоски. Туда же, особенно в Северный Казахстан ссылали множество ингушей, которые тоже считались врагами народа. Мы с ними были повязаны одной бедой. Они и подкармливали босоногого, вечно голодного русского мальчика. Не дали ему умереть с голоду.
По залу витал сигаретный дым, танцевали пары, цыгане заполняли души своей артистичностью сбежавших и пытающихся скрыться хотя бы на время от своих забот и неприятностей людей. Где-то за столиком рыдал принявший близко к сердцу очередную песню изрядно выпивший мужчина. Сновали между столиками, будто пчелы, опыляющие их, официанты. Вечер набирал силу.
Отец никогда не танцевал. Время от времени, когда ему хотелось закурить, он обращался ко мне и после очередной рюмки коньяка требовал:
– Дай сигарету, – добавляя при этом: – и не забудь: маркой вверх.
И вновь звучало:
– Цир торгишь!
И я вновь подносил огонь спички к его сигарете.
А когда он, прикуривая, выпускал дым из-под усов, добавлял, обращаясь ко мне:
– Ты можешь курить, но мой сын не курит.
– Да я и не курю.
– Это хорошо. Лучше ешь побольше, не смотри на меня. Твой организм еще растет и развивается, ему голодать нельзя. Я в твои годы вечно голодным был. – Затем он указывал на черную икру и уточнял: – На нее налегай.
Я ел икру, а отец, выдыхая дым, смотрел на цыган и слушал их песни.
И, уже когда вечер подобрался к ночи, а находящиеся в ресторане люди плохо осознавали себя, отец спросил меня, указывая на цыганок:
– Какая из них тебе нравится?
– Вон та, худенькая, – посмотрел я на молодую певицу.
– На, возьми, пойди и дай ей, – достав сто рублей, сказал отец.
Я подошел к юной стройной цыганочке, которая только что пела, и, сам не знаю почему, со словами: «Счастья вам!» сунул ей деньги в разрез на груди плотно прилегающего к телу платья. И пошел к себе за столик.