Черные дыры
Шрифт:
Девушка пронзила меня колючим взглядом, словно готова была испепелить на месте, и отошла в сторону. Там достала деньги, а увидев сторублевую купюру, улыбнулась мне, сменив гнев на милость. Тут же к ней подошел ее отец, ведущий программу, забрал деньги и объявил:
– Сейчас прозвучит песня, посвященная Игорю, приехавшему в Москву с Урала поступать в институт.
Я удивился:
– Откуда он знает такие подробности?
А цыганочка метнула в мое сердце жгучие искры своего колдовского взгляда и запела, танцуя и приближаясь
– Сокол мой, – ласкал мне слух ее голос, а я при этом пожирал взглядом красоту гибкого молодого тела танцовщицы, несущего зажигающий заряд в мои потаенные желания.
Отец на протяжении всего ее танца пил коньяк и курил.
Некурящему человеку очень тяжело находиться в помещении, где все курят и дым стоит коромыслом, поэтому я, чтобы как-то облегчить свою участь, время от времени, выждав момент, когда отец отводил свой взгляд от стола, наливал себе граммов двадцать коньяка и выпивал.
Танцовщица закончила свое выступление и, взяв мою руку в свои нежные ладони, поцеловала ее, сказав при этом:
– Пусть она будет всегда золотой.
Отец правой ладонью снизу-вверх вздыбил начинающую седеть бороду и, прорычав: «А я что, хуже?», встал из-за стола и начал осыпать девушку банкнотами. Цыганочка вновь закружилась перед ним в танце, рассказывая своим изящным телом и разлетающимися горящими черным огнем волосами историю страстной любви.
После танца она, собрав деньги и стрельнув в меня черными, словно сама ночь, глазами, вернулась на сцену, где к ней подошел Алмазов, дотронулся до ее предплечья и, остановив, что-то сказал, чуть повернув голову в нашу сторону.
Девушка вернулась к нам. А Алмазов старший, взяв микрофон, обратился к гостям ресторана:
– Господа, мы завершили нашу работу, просьба освободить зал.
Улыбающаяся цыганочка подала руку отцу и пригласила нас пройти с ней. Что мы и сделали. Мне было все интересно, а отцу, видимо, приятно внимание, оказанное ему. К тому же он знал, что это приглашение исходит от самого Алмазова.
Мы прошли в их гримерную комнату, где собралась вся труппа. Я во все глаза смотрел на таких ярких в пестроте своих сценических одежд цыган.
Первым делом, когда закрылась за ведущим дверь, к отцу подошла красивая даже в свои пятьдесят лет их мать (они все были одной большой семьей) и на подносе подала моему отцу рюмку водки.
– Александр Федорович, откушайте, – ласковым, обволакивающим голосом предложила она.
Когда рюмка была поднята, цыганка взмахнула рукой, приглашая всех присоединиться к ней, и запела:
– Будьте счастливы, будьте счастливы, Александр Федорович, дорогой!
Отец выпил водку, поставил рюмку на поднос, и молодая цыганочка вытерла ему полотенцем усы и бороду.
И что тут началось! Цыгане вновь стали петь для отца, а он – осыпать их деньгами. Я смотрел на него, мне было любопытно и в то же время жалко
Уже под утро, когда на улице забрезжил жидкий рассвет, мы вышли из ресторана.
– Домой, – выдохнул, изрядно покачиваясь, отец.
Прежняя Москва семидесятых годов прошлого столетия была похожа на нетронутую скромную девушку, вышедшую ночью погулять в одиночестве и подышать свежим воздухом.
Мы простояли минут пятнадцать в надежде поймать такси, но их не было. Проехала лишь, обрызгивая асфальт, поливальная машина.
– Нет такси, – сокрушенно вздыхая, сказал я родителю. – Пойдем пешком.
– Сейчас будет, – утвердительно заявил он.
И правда, вдали появились огни автомобиля.
– Останови!
– Хорошо, – ответил я и подождал приближающуюся к нам машину, которая оказалась милицейским «уазиком».
– Это милиция, – предупредил я отца.
– Останови! – вновь повторил он.
Я поднял руку, и машина подъехала к нам. Вышел капитан и, услышав слова отца: «На Петрозаводскую улицу», как-то подчеркнуто официально предложил нам сесть в автомобиль.
Я к тому времени уже неплохо знал Москву и сразу заметил, что мы едем совсем в другую сторону. Сказал об этом отцу.
– Куда вы нас везете? – обратился он к капитану.
– Как куда? – усмехнулся тот, – в отделение.
Отец без лишних слов одной рукой взялся за его погон.
– Что вы делаете? – заверещал капитан.
Тогда отец левой рукой достал из кармана удостоверение и поднес его к глазам капитана, добавив при этом:
– Завтра будешь уволен без выходного пособия.
Милиционер был ошарашен таким поведением пассажира и, похоже, растерялся, а вернее всего, струсил и только спросил:
– Куда?
– На улицу Петрозаводскую, дом 24, корпус четыре, – вступил в разговор я.
И машина, развернувшись, устремилась в предрассветный сумрак московских улиц.
– Быстрей! – командовал отец, и милицейский «уазик», разрывая сиреной тишину, помчал к месту назначения.
Не прошло и двадцати минут, как капитан, извиняясь, открыл перед нами дверь и предложил выйти из «уазика».
– Ладно, адрес знаешь, – теперь уже доброжелательно сказал отец капитану. – Если будет нужна помощь, обращайся. Я всегда на связи.
Капитан, приложив к фуражке руку, отдал честь, повернулся и сел в машину на свое место. «Уазик», обдав нас дымом из выхлопной трубы, рванул в утреннюю неизвестность.
…Я обмывал свою первую книжку стихотворений с Игорем Жегловым. Пели цыгане, мелькали официанты, я заказывал музыку. Но все было как-то не так, потому что не было с нами бородатого мужчины, моего отца, чьи песни порой тоже, не хуже, чем пение цыган, поднимали людей на танцы. Тогда, да и теперь, я жалею, что не пригласил его отметить мой успех.