Черное Солнце
Шрифт:
Древние развалины и цветная реклама современных магазинов пробегали перед глазами, а память предков, живущая во мне, возрождала иной Рим. И виделись мне еще более величественные и грандиозные храмы, подпирающие собой небо и блистающие отточенной красотой каждой линии. А увенчанными знаменами победы доблестные легионы стройными, сверкающими доспехами, колоннами вышагивали по улицам столицы могущественной империи под восторженные крики горожан. И Рим был не просто столицей империи, он был центром земного мира. Зачастую одной фразы, сказанной на его холмах, было достаточно, чтобы менялись судьбы целых народов. И кровавая экспансия, главным оружием которой являлся меч, была не менее драматична,
— Операцию проводит итальянское подразделение по борьбе с терроризмом, — пояснила Магдалена, выворачивая руль на очередном крутом повороте. — Но среди них я заметила и парочку американцев. Весь процесс, судя по всему, контролируют парни из США.
— Ясно, — кивнул я, провожая взглядом вертолет над зеленым морем кипарисов и раскидистых сосен великолепного парка Боргезе.
Сделав по просыпающемуся городу большой петляющий круг и сменив приметный полицейский автомобиль на совсем маленький, чуть ли не игрушечный, фольксваген, мы достигли улочки, затерявшейся между собором Святого Павла и Аппиевой дорогой. Подойдя к дому, где жил Вилли Маттес, без труда отомкнули дверь подъезда и вошли в небольшой уютный холл. Заспанный консьерж, несмотря на ранее утро, был начеку и сразу же покинул служебную каморку у лестницы, чтобы доблестно преградить путь незнакомцам.
— Мы к сеньору Родриго, — улыбнулась Магдалена, опережая вопрос.
Консьерж — молодой парень невысокого роста с копной блестящих черных волос на голове улыбнулся в ответ и перевел вопросительный взгляд часто моргающих темных глаз на меня.
— Мы его друзья, — кивнул я.
Консьерж окинул внимательным и недоверчивым взглядом мою пятнистую униформу. Отсутствие головного убора, оставшегося где-то в гостинице, его явно насторожило. Аккуратные и щеголеватые итальянские военные и полицейские очень серьезно относятся к своему внешнему виду. Все должно быть отутюжено, подогнано и соответствовать установленным образцам и правилам ношения. Но прежде, чем я нашелся с объяснением, консъерж вдруг погрустнел, опустил большие черные глаза вниз и со вздохом произнес
— Синьора Родриго больше нет. Он теперь в лучшем мире.
— Как это произошло Когда — преодолевая враз подкативший к горлу ком, спросил я.
— Вчера вечером он, как обычно, вернулся с прогулки. Как всегда, прежде чем подняться к себе в квартиру, спросил все ли у меня в порядке. Мы частенько подолгу разговаривали с ним. Могли обсудить футбольный матч или погоду, что угодно. Он хороший, интересный был человек. Отлично знал историю Италии и о других странах при случае мог много интересного рассказать. У него вся квартира заставлена шкафами с книгами. Он меня как-то приглашал выпить с ним немного коньяку…
Не договорив, итальянец снова вздохнул и который раз с сомнением посмотрел на меня.
— Мы хорошо знали его много лет, даже знакомы с его детьми. Для нас его смерть полная неожиданность. Как же все-таки это случилось — Магдалена дотронулась до руки консьержа и заглянула ему в глаза.
Не в силах противостоять ее чарам, итальянец заговорил снова
— На этот раз я сам решил угостить его. У меня имелось домашнее вино. Вы не подумайте, очень хорошее вино — родители из деревни со знакомым передали. Так вот, прошли в мою комнатку. Синьор Родриго присел, как обычно, на диван. Выпили по стаканчику, затем разговорились. Он спрашивал про моих родителей, братьев, сестер. У меня их много. Потом сказал, что у него тоже есть дети, но уже взрослые — живут в Германии. Даже фото показал. Потом я отвлекся, чтобы поздороваться с вошедшей синьорой Франческой с пятого этажа. У нее маленький ребенок и я помог ей коляску в лифт завести. Когда же я снова вошел к
— Приехали медики, полиция. Допрашивали меня до полуночи. Врачи сказали, что у него сердце во сне остановилось. Просто время его кончилось. А вино здесь не причем. Я сам его вместе с ним пил, да и выпили всего лишь по стаканчику. Но полицейские все забрали для исследования. Квартиру синьора Родриго на восьмом этаже опечатали.
— Паоло, — заставила консьержа посмотреть в ее сторону Магдалена. — Дай нам ключи от квартиры синьора Родриго. Мы остановимся у него на несколько дней.
— А с полицейскими я переговорю. Думаю, они против не будут, — добавил я.
Паоло, помедлив, все же прошел в свою каморку и вернулся обратно уже с нужными нам ключами. Завладев ими, мы направились к лифту, а завороженный итальянец, не мигая, смотрел нам вслед.
В небольшой трехкомнатной квартире Вилли чувствовался знакомый книжный аромат, словно он привез его с собой из далекого военного Берлина, из того магазинчика, где я часто делал покупки. Длинные, темного дерева, полки вдоль стен гостиной и кабинета были плотно уставлены книгами, с корешками пестрящими названиями на разных языках. Кое-где стояли фотографии в рамках. Я взял одну из них. На черно-белом снимке два молодых человека в эсесовской форме, улыбаясь, смотрели в объектив. Снимок был сделан в июне 1941 года, за несколько дней до начала войны с Советским Союзом. Не верилось, что на снимке рядом с Вилли — я. Казалось, это другой человек, абсолютно мне незнакомый. Кто знал, что события, ожидающие этого бравого офицера, изменят его настолько, что даже собственное имя станет казаться ему чужим.
Магдалена за моей спиной коснулась панели музыкального проигрывателя, и красивый голос неизвестной певицы наполнил квартиру пронзительно грустным вокалом. Мягкое сопрано печально выводило Аве Мария. Магдалена, приблизилась и, положила мне руку на плечо, взглянула на фотографию
— Странно, словно это ты и не ты одновременно.
— Ты знаешь, на фронте Вилли считался самым бесстрашным офицером. Мог запросто первым рвануть в атаку, увлекая за собой остальных. Я брал с него пример, хотя страшился каждого нового боя безмерно. Всем казалось, что кроме презрения он к смерти ничего не испытывает.
— Смерти боятся все, Эрик.
— Он часто повторял слова Эпикура Смерть, не имеет к нам никакого отношения. Когда мы есть, то смерти еще нет, а когда смерть наступает, то нас уже нет.
— Он просто также как и ты прятал страх за бравадой.
— Может быть. Тогда. Но не теперь, — поставил я фотографию на место и наугад вытянул с полки ближайшую книгу со стершимся от времени названием. Открыв затертую обложку, провел ладонью по тисненой поверхности титульного листа. Это был сборник лирики Иоганна Гете — старое издание с готическим шрифтом на пожелтевшей бумаге. По вложенной полоске пергамента, служащей нехитрой закладкой, я раскрыл книгу. Стихотворение называлось Три оды к моему другу Беришу. Глаза скользнули по первым строкам
Садовник! Пересади
Этот прекрасный куст!
Жалко его оставлять
В почве бесплодной…
Не читая дальше, я захлопнул том. Забытое с юности стихотворение огненными буквами всплыло в моей памяти от первой до последней строки, обретя ныне свой истинный — трагичный и возвышенный смысл.
…Ты уйдешь — я останусь.
Но ненадолго.
Пошла на последний подъем
Колесница унылых лет.
Я слышу, как вертится
Скрипучее колесо.
Скрипи, скрипи!