Человек среди песков
Шрифт:
— Что это они поют?
— Песню на здешнем языке.
— О чем эта песня?
— Да так, о разном…
— Ну например?
— Да не знаю, поют вот: «Мы живем под солнцем, гордые и свободные…». Ну и все прочее.
— Вот как!
— Да это просто так, песня…
— Красивая песня.
— Да, очень красивая. И старая как мир. Ее знают с колыбели. Поют во время богомолья.
— Богомолья?
— Да, в сентябре, в Сартане. Залюбуешься! Там собираются жители болотного края, цыгане и даже крестьяне с гор. Вам надо туда съездить, не пожалеете. Приносят статую святой на берег и окунают ее в море. Пляшут, поют и ходят в церковь три
Я смотрю на ее лицо — смуглое, с высокими скулами и приподнятыми к вискам глазами — и думаю, что исторические труды не ошибаются, когда говорят о любовных приключениях местных девушек с пиратами-берберами.
— Вы из этой деревни?
— Да, — отвечает она. — Живу рядом.
— И тут работаете?
— По вечерам прихожу в харчевню помочь дяде и двоюродной сестре.
Сквозь табачный дым я вижу, как дядя, усатый старик, уже поглядывает искоса в нашу сторону, проявляя все признаки нетерпения. Наконец он кричит:
— Мойра!
— Что?
— Тебя ждут. Отнеси-ка им поскорей вина.
— Иду.
Я быстро спрашиваю:
— Скажите, что это за человек, с которым я только что говорил? Пастух?
— И да и нет. Скорее всего, бездельник.
— А рассказывает забавные вещи.
— Забавные? Странно… Просто выпил лишнего. Не слушайте вы его глупостей… Простите, мне надо идти.
Она пробирается между столиками, стройная, с тяжелой черной косой ниже пояса. Звать ее Мойра. Имечко тоже вроде бы варварское. А когда она наклонялась ко мне, я почувствовал резковатый мускусный запах, исходящий от ее волос и тела.
Потом все как-то смешалось. Мне снова приносят вина, но на этот раз другая темноволосая девушка, более грузная, с бедрами как у статуи и не склонная к разговорам. Пьяница объясняет мне, что это дочка хозяина — Изабель.
— Красивая, но с характером! — Он кричит мне в ухо: — Передайте людям с Севера, передайте им непременно…
Я киваю головой. Голоса становятся все пронзительней, а жених, бледный, со взмокшим от пота лбом, сидит, уставившись на стену, словно увидел там привидение.
— Сейчас, — гогочет мой сосед, — сейчас тачку привезут.
Я выхожу. Вокруг зыбится мгла. Меня выворачивает наизнанку.
Я вернулся домой с тяжелой головой. В висках стучало, меня одолевали шалые мысли: пойти поплавать, улечься спать в тростниках либо бродить по пляжу до самой зари. Разумеется, ничего подобного я не сделал, но, по-моему, держал перед луной какие-то нелепые речи, а может, в голове просто звучали обрывки лжепсалма, который то и дело затягивали люди, пившие за длинным столом. Как это сказала Мойра? «Мы живем под солнцем, гордые и свободные». Недурной девиз! И еще я думал о том, как приятно видеть и слышать женщин, вдыхать их запах. Я поддал ногой корзинку, битком набитую скомканными расчетами. Ложась спать, я расхохотался. Кровать тоже превратилась в лодку.
Я проснулся с горечью во рту и с самыми противоречивыми чувствами. От вечера, проведенного в Модюи, оставался привкус приключения, но я отлично понимал, что мой аппетит раздразнили, но в последнюю минуту обнесли меня едой. Да, в общем-то меня провели. Лисы снова запутали следы.
В столовой шутили над моим томным взглядом и над тем, что я почти ничего не ем.
— Что-то тебя совсем не видно по вечерам.
— Ты, говорят, шатаешься по деревням?
— Тут что-то нечисто!
А кое-кто намекал на любовные похождения. Я отмалчивался. В конце концов меня оставили в покое и перешли к вечным темам — стройка,
Мишелье оседлал своего любимого конька — патриотизм.
— Мы не можем больше терпеть подобных провокаций!
И наш миротворец Гуру возражал:
— Стоит ли все это обострять? Такие инциденты случаются часто…
— Просто буржуазия никак между собой не поладит, — воскликнул кто-то.
Началась ругань. Я допил кофе и вышел. Настроение у меня было отвратительное: хотелось громить все подряд.
Затихшая на обеденный перерыв стройка была залита каким-то грязным светом. Иногда летний полдень стирает живые краски, и все кругом приобретает оттенок пепла. А может, она выглядела такой безобразной только в моих глазах?
«Не пойду больше в Модюи, — решил я. — У меня есть дела поважнее, чем пьянствовать с пастухами. К тому же эти девицы…»
Я, кажется, даже выругался, послал подальше и этот край, и черное вино, и себя самого. Как видите, я тяжело переносил похмелье, вызывавшее у меня тайный стыд, в котором я и сам-то не мог разобраться. Очевидно, эти пуританские угрызения совести я унаследовал от своих предков-северян. Что и говорить, все это не способствовало хорошему настроению.
После обеда я получил письмо от приятеля; он писал мне о столице, о последних спектаклях, о модных книгах, о новостях того мирка, где я бывал. Тот разводился, тот женился, третий выставлял напоказ свою связь с молодой актрисой. Состоялся вернисаж картин, написанных только в синих тонах. Появилась мода на длинные юбки с разрезом до бедра у дам и на красные брюки у мужчин. А может быть, наоборот? А как Калляж, спрашивал он меня. О Калляже много говорят в связи с празднованием завершения первой пирамиды. Правительство взялось всерьез рекламировать наше строительство. Подчеркивались престижность, размах, филантропические цели: чего лучше! Однако в кулуарах поговаривали, что этим делом уже заинтересовались банкиры и что в нужный момент разгорится борьба за прибыли.
Я дошел именно до этого места, как вдруг является покрытый пылью Дюрбен.
— Ну как? — спрашивает он.
— Да вот заканчиваю просмотр почты.
— Что-нибудь важное есть?
— Нет, ничего особенного.
Я рассказываю ему о том, как провел накануне вечер. Передаю разговоры: все то же недоверие и хитрости.
— Да, это так, — подтверждает он. — Надо их убедить. Рассеять нелепые слухи. Они ничего не понимают. А их кто-то против нас настраивает. Но только с кем разговаривать? Вы хоть знаете имена людей?
— Пока нет.
— Отправляйтесь туда еще разок, узнайте.
— Ладно.
Мне сразу становится легче от того, что я снова побываю в Лиловом кафе, и с полным основанием, раз меня об этом просит Дюрбен.
— Да, кстати, получил письмо из столицы. От одного приятеля. После того как праздновалось завершение первой пирамиды, там много говорят о Калляже. Снова разгорелись прежние споры. Банки вроде уже начеку и ждут своего часа… Об этом твердит не только оппозиционная печать.
— Знаю, — говорит он.