Человек среди песков

Жубер Жан

— Работаю.

— Вечно ты работаешь.

— Да, частенько.

— Как папа. Посмотри, что я нашла.

Она протягивала руку.

— Не вижу. Ты далеко стоишь… Заходи.

— А я тебе не помешаю?

Она входила ко мне в кабинет — волосы спутанные, на брючках засохла тина, к кофточке пристали колючки.

Она приближалась ко мне, сжав кулачок. И быстро разжимала пальцы, чтобы показать свое новое чудо.

Я не раз замечал, что Софи даже не смотрит в сторону Калляжа; я спросил ее как-то, что она думает стройке. Неужели эти скрежещущие, пыхтящие чудовища, пожирающие песок, все эти бульдозеры, скреперы, подъемные краны, землечерпалки совсем не интересуют ее?

— Нет, —

ответила она, — ничуть!

Она пожала плечами и состроила гримаску. По ней, лучше лягушки, насекомые. Разве сравнить грузовики или бульдозер с жуком? Вот вчера она рассматривала глаз у мухи. Фантастика! Разве людям сделать такой глаз? И к тому же мухи думают, она знает наверное. Видела даже, как они смеются. А как я думаю: смеются или нет?

И тут же без перехода заводит разговор о звездах…. Для нее это рукой подать. Что там за звездами? Небо. А за небом? Опять небо, и снова небо. Она об этом часто думает, особенно вечерами, даже голова начинает кружиться. Я говорю: Паскаль, бесконечность… Она знает: папа уже рассказывал ей. Все равно непонятно. Верю ли я в бога? Она — да, «в общем», но ей не удается представить его себе. А что такое смерть? Она видела мертвых животных и птиц, у нее самой как-то умерла птичка. Говорят, люди становятся птицами, жуками, ящерицами, а птицы становятся людьми, а может, деревьями и цветами. А дети? Откуда берутся дети? «Ну это ты спроси у мамы!» Да нет, она не о том, это она тоже знает. Но они появляются откуда-то издалека: как маленькие ручейки, сначала они долго текут под землей, выбиваются на поверхность, а потом снова уходят под землю. Кто ей об этом рассказал? Никто. Сама придумала. Она часто об этом думает, oсобенно вечером в постели. А ночью она видит сны.

— А ты видишь сны? — спрашивает она.

— Гораздо меньше, чем раньше. А когда я был в твоем возрасте, я, помнится, видел сны каждую ночь.

— А я вижу сны часто-пречасто. Вчера я видела сон про Калляж. И ничего там не было — ни деревьев ни моря, только один песок. А пирамиды размякли, они таяли, будто их сделали из масла. Папа плакал. А я ему говорю: «Давай сядем на коней. Помчимся в облака!» И краски были такие странные: помню, небо совершенно красное.

Когда сооружение первой пирамиды было закончено, мы отметили это событие, устроив нечто вроде торжественного открытия сельскохозяйственной выставки. Был представитель министра, банкет, речи. Все это не в стиле Дюрбена, но он умел поддерживать свою популярность в столице и не был настолько наивен, чтобы позволить забыть о себе в том особом мирке.

Прибыли также журналисты: Калляж займет видное место на первых полосах газет. Спектакль разыграли по всем правилам: разбили бутылку шампанского, развесили флажки, крупным планом снимали бульдозеры и рабочих. Повсюду слышалось: «дорогой друг»… «примите поздравления» и «воистину замечательное сооружение». Элизабет, вся в белом, была поразительно хороша и улыбалась незнакомой мне улыбкой. Все прошло вполне благополучно: на заре тщательно смыли несколько надписей, которые, несмотря на усиленную охрану, появились ночью, и вроде бы не заметили отсутствия местных властей, которые единодушно не отозвались на приглашение Дюрбена. Это явно его раздосадовало еще и потому, что кое-кто из оппозиционно настроенных журналистов мог в поисках скандала воспользоваться этим обстоятельством. Впрочем, вряд ли такое могло случиться, ибо господа из столицы не разбирались в делах Юга, а для местных жителей в свою очередь все приехавшие с Севера — будь те у власти или в оппозиции — одинаковы, примерно как щенки, которых они топили. В их глазах все друг друга стоили, и они не собирались вступать в разговоры.

Вечером состоялся прием, а затем бал в столовой. Элизабет была ослепительна. Она то и дело танцевала с представителем министра, что, в конце

концов, входило в ее роль. Дюрбен совсем захлопотался, и я знал, что он пустил в ход все свое обаяние. У нас не было случая поговорить, но он порой подмигивал мне, что означало: и чего только нам не приходится делать! Впрочем, делал он это весьма умело. Я, пожалуй, принял бы все за чистую монету, если бы не насмешливая искорка в его взгляде, предназначаемая мне. К тому же я заметил, как он то и дело утирал платком взмокший лоб.

Я был вежлив со всей этой публикой, но не более. Сюда я приехал отнюдь не для светских развлечений. Я находил их пресными, чтобы не сказать тошнотворными. В полночь я сбежал. На протяжении двухсот метров меня несколько раз останавливали патрули. Гуру знал свое дело!

Я долго стоял на террасе, курил и смотрел на звезды. Море с силой обрушивалось на песчаный берег, и не знаю почему, но я с грустью подумал о затерянных среди болот фермах, где устраивают иные праздники, но нас на них никогда не пригласят.

Из-за сосен выглядывала освещенная прожекторами верхушка пирамиды. Да, она была красива. Дюрбен имел право обхаживать нынче вечером гостей и вытирать взмокший лоб. По крайней мере все это было оправдано.

Я потушил сигарету и пошел спать, но смутная грусть не покидала меня. Я всегда чувствовал себя некоторым образом вне такого рода праздников и торжеств, и в эти минуты с их несколько искусственным очарованием как бы прозревал уже подстерегавшие нас опасность и грязь.

Я забыл упомянуть о том, что во время выступления представителя министра внезапно налетел ветер, растрепав ему волосы и листки с речью. На публику посыпался мелкий песок, как пепел из вулкана. Однако в упоении от происходившего никто не обратил на это внимания.

На другой день гирлянды сняли. Все вошло в привычную колею, и вновь закрутились бетономешалки. Статисты убрали свои галстуки в шкафы и снова натянули на себя рабочие комбинезоны. Я решил про себя, что было бы глупо сердиться на Дюрбена за эту комедию и, когда он вошел в мой кабинет и сказал со вздохом облегчения: «Ну теперь вернемся к делам!» — я позабыл о том смутном недовольстве, что закралось мне в душу накануне ночью на террасе. Я подумал еще, что чистота души — штука, конечно, нехитрая, но что она плохо совместима с властью.

— Вы рано ушли вчера, — сказал он уже в дверях. — Вы, видно, не любитель таких празднеств.

— Я устал. Извините, ради бога.

— Поверьте, я не больший, чем вы, любитель подобных вещей, но, к сожалению, порой приходится поступаться своими вкусами, лишь бы защитить то, что для нас важно. Поэтому-то я и веду игру, научился правилам игры. Заметьте, что я вас ни в чем не упрекаю, Марк. Вчера все прошло довольно удачно.

— Я рад, искренне рад. Сожалею, что…

— Да нет. Просто ваше присутствие придавало мне духу. Элизабет, конечно, была в восторге, но это уж совсем другое дело…

— Она была очень красива.

— В таких случаях она всегда красива. Ей бы праздновать торжественное открытие пирамид хоть каждое воскресенье. Но пирамиды-то надо сначала построить!

Несколько дней подряд я упорно трудился над финансовым отчетом, который нам нужно было представить в министерство. Все вечера я проводил над ведомостями, и у меня не оставалось времени на разъезды. Но порой я откладывал дела, зажигал сигарету и начинал думать о болотном крае. Меня заинтересовало это Лиловое кафе, о котором упомянул Гуру. Следовало при первой же возможности выяснить, что это такое. Я сверился с картами. Разыскал Модюи, жалкую деревушку с домами, разбросанными среди тростниковых зарослей. На первый взгляд ничего особенного. Я туда никогда еще не добирался. А ведь ночной сторож, по-моему, сказал мне в ту ночь: «Я из Модюи, вон оттуда», и ткнул куда-то в сторону лагуны. Я погасил сигарету, взял карандаш и снова стал выверять колонки цифр.