Человек среди песков
Шрифт:
По ночам я стал спать лучше. Но иногда мне все же доводилось бродить по стройке, теперь освещенной прожекторами. Эта мысль пришла в голову Гуру во время нашего праздника, и мера возымела свое действие. Только обладая лисьей изворотливостью, можно было незамеченным проникнуть на стройку. Но именно в это время произошел потешный случай: пачкуны пробрались ночью к морю, и наутро на корпусе землечерпалки появилась длинная надпись, вся в подтеках, предлагавшая экипажу в недвусмысленно грубых выражениях причалить к другим берегам. Нет, решительно эти молодчики обладали чувством юмора, и эта игра в прятки начинала мне даже нравиться. Капитан землечерпалки, однако, придерживался иного мнения
Ну а Элизабет носилась вихрем в своей белой машине, вздымая на дорогах столбы пыли. Она вела машину, вскинув голову, положив локоть на дверцу, даже, казалось, не замечая окружавшей природы. Кое-кто называл ее сумасшедшей, но ее красота волновала. А я представлял себе одолевавшие ее тоску, безделье, неполноту жизни, которые гнали ее в уже выстроенный город, где шла привычная для нее жизнь, единственная, которая была ей по вкусу.
Иногда в наступавшей темноте я слышал, как шуршат по гравию шины ее автомобиля. Я подходил к окну. Видел сквозь деревья светлый силуэт, взлетавший на крыльцо и исчезавший за дверью.
Когда отчет был готов, мною завладела неотвязная мысль: съездить поскорее в болотный край и посмотреть, Что это за Лиловое кафе, о котором я мечтал еще тогда, когда был погружен в свои цифры. Небо предвещало грозу. Тяжелые черные тучи, наступавшие с моря, проносились над тростниковой зыбью. Вдруг появилась стая фламинго, казавшихся черными на фоне сумеречно-медного неба. Они дружно сделали разворот, а крылья их, освещенные последними лучами солнца, стали вдруг темно-розовыми. Я так долго и тщетно отыскивал их, что их появление взволновало меня. Я застыл на месте, онемев от восторга, на берегу узенького канала, морщившегося от ветра, любуясь изяществом этого живого веера.
Уже почти совсем стемнело, когда я двинулся дальше, и я долго плутал по неотличимо схожим дорогам, где указатели встречаются столь же редко, как и прохожие. В конце концов пришлось ориентироваться по звездам. Признаться, я был несколько удивлен, когда в свете фар вдруг возникло название деревни, написанное дегтем на деревянной планке. Звезды словно за руку привели меня куда нужно, и надпись, намалеванная дегтем, тоже оказала свое действие.
Модюи и впрямь была не бог весть что: среди путаницы тополей и кипарисов десяток низеньких домишек, тусклый свет в окошках. И отыскать Лиловое кафе на маленькой площади оказалось нетрудно: в этом краю, где все подряд красят в оливково-зеленый цвет, двери и ставни кафе блестели свежей лиловой краской. Это не свидетельствовало, конечно, о безупречном вкусе, но зато явно припахивало тайной.
Толкнув дверь, я оказываюсь в большой комнате, выбеленной известкой и набитой галдящими посетителями. Сидящие вокруг самого длинного и шумного стола передают друг другу большой ковш, из которого каждый по очереди отхлебывает. Ого! Почти у всех кожаные шляпы! Мне сразу же вспомнились пастухи. Неужели у этого болвана Гуру и в самом деле был нюх?
Я присаживаюсь в уголок. Впрочем, никто не обращает на меня внимания, разве что несколько стариков, которые, потягивая вино, смотрят на меня искоса, и я сразу же думаю, не они ли
А еще через несколько минут я уже чокаюсь с сидящим за соседним столом пьяницей, от которого несет потом и конюшней. Для начала я спрашиваю его о том, что делают там эти люди с ковшом?
— Вон те? Да здесь такой обычай: парень прощается со своей холостяцкой жизнью. Сегодня вечером он пригласил своих дружков и мертвецки напьется. Так уж заведено!
— А вы не из его дружков?
— Вот уж нет! Скорее наоборот. Видите того высоченного темноволосого с бакенбардами, и рот у него — ну чисто кобылий зад. Грязная скотина, да еще грубиян к тому же.
Понизив голос и дыша мне в лицо винным перегаром, он поясняет:
— Мы с его отцом из-за пастбищ разругались. А здесь такие вещи не забываются. Завтра он женится тут на одной, правда, за ней дают землю, по зато она такая потаскуха, что он еще узнает, почем фунт лиха. Ну и пускай! Через год у него рога шляпу продырявят. Пока он еще держится, но его ненадолго хватит. Посмотрите, какие у него глазищи. Бьюсь об заклад, он уже видит на стене три, а то и четыре бычьих головы. А позже, к ночи, его отвезут домой на тачке. Таков уж обычай. Вот я и жду, хочу посмотреть… А вы не здешний? Путешествуете?
— Да, путешествую.
— Я так и подумал, — говорит он, наполняя мой стакан. — Доброе винцо, ничего не скажешь. Черное, натуральное. Нравится вам? А край наш нравится?
Я отвечаю, да, край действительно нравится, но он уже не слушает меня, а болтает сам о здешней жизни: о море, солнце, болотах, о том, что люди работают тут ровно столько, сколько нужно, но не больше. Здесь времени у всех вдоволь, не то что на Севере.
Против меня он ничего не имеет, наоборот, я ему даже симпатичен, но на Север он ни за какие блага мира не поедет: это все равно что умереть. У него хижина на болотах, небольшое стадо, косяк лошадей. Немного рыбачит, охотится на уток, на синьгу, кое-что мастерит и живет себе потихоньку. Свободен как ветер. В город ездит два раза в год, на ярмарку, и того с головой хватает. Но вот беда — в их краю собираются все изменить. Видел ли я Калляж? Вот кошмар-то!
Я неопределенно отвечаю: да, видел. Разговор становится интересным.
— Калляж, — продолжает он, — наши лучшие пастбища, и строить там города последнее дело. Я-то знаю этот край назубок: ветры, песок, паводки. Надо быть ох каким ловкачом, чтобы войти в порт во время шторма. Кто знает, чем все это кончится? Они еще хлебнут, поверьте на слово.
— Хлебнут?
— Еще как! Нам, здешним, город этот ни к чему. Поначалу нашлись тут такие, которые были не против, из тех ловкачей, что льстятся на легкий заработок. Но ветер меняется. Как в Калляже. Ведь город — значит, банки, захват земель, всякая там грязь и все такое прочее! А что мы выиграем от этого? Если кто-то и будет купаться в деньгах, то только не мы. И поди знай, будут ли в болотах осенью утки из-за их машин. Фламинго уже улетают, видели?
Он все бурчит и бурчит, что единственное, чего он хочет, — это мирное житье да утки… Юг — это им не колония…
— Эка, разболтался! — говорит ему темноволосая девушка, которой я махнул рукой, прося принести еще кувшинчик вина.
— Это уж последнее дело, когда бабы ввязываются! — бормочет пьяница и даже отворачивается.
А за длинным столом тем временем принимаются петь. Ковш, покачиваясь, как на волнах, переходит из рук в руки. Все громче звучат сиплые и грубые голоса. Я спрашиваю служанку: