Человек среди песков
Шрифт:
По всему чувствовалось, что эти вполне мирные сейчас люди способны мгновенно стать опасными, и, зная их отношение к Калляжу, я порадовался, что сижу от них подальше. То, что мне хотелось выведать о болотном крае, от них все равно не узнать, к тому же местный говор мне непонятен.
Я спрашиваю у старухи:
— А где их гурты?
— Да там, на пастбищах, — говорит она, неопределенно махнув рукой.
— И много скота?
— Четыреста-пятьсот голов.
— Все это принадлежит графу?
— Да нет же. Там разные стада… Ну и галдят же они. Мойра, закрой дверь!
— Ну что ж, я пойду.
— Как вам угодно. Сами знаете, по субботам вечером… Идите черным
Но когда я поднимаюсь, чтобы уйти, Мойра шепчет мне на ухо:
— Мы с Изабель собираемся завтра на пляж. Приходи! Будем ждать тебя к одиннадцати часам. Поедем верхом.
В одиннадцать часов лошади уже стоят под инжиром и бьют себя по бокам хвостом, отгоняя мух. Я сажусь в седло, проявив всю свою ловкость, так как здешние лошади — сплошные мускулы и нервы — слишком норовистые, и, хотя все проходит удачно, боюсь, выгляжу я не слишком элегантно. Девушки исподтишка наблюдают за мной. Для них ездить верхом такое же привычное дело, как дышать. В таких случаях трудно рассчитывать на снисходительность, тем более что обе они большие насмешницы. Поэтому их молчание я воспринимаю как одобрение.
— Ну, двинулись! — кричит Изабель голосом воительницы.
Мы едем по дороге, которая идет вдоль канала позади харчевни. Впереди Изабель, насвистывающая сквозь зубы, затем я и Мойра. Дорога все время петляет. Кругом заросли тростника, окна темной воды, узкие тропки. Я уже окончательно сбился, когда Изабель вдруг громко свистнула. Девушки останавливаются и объявляют, что теперь завяжут мне глаза — так нужно, чтобы сохранить в тайне то место, куда они решили меня пустить, но они не желают, чтобы мне была известна дорога. И Изабель прибавляет:
— Кто знает! Может, тебе придет фантазия и здесь что-нибудь построить…
Но Мойра тут же ее перебивает, и я догадываюсь, что именно благодаря ей попал сюда, а Изабель, все еще недоверчивая, чуть-чуть ревнующая, уступила ей не без труда.
Мойра подъезжает ко мне, так что я даже чувствую прикосновение ее ноги к моей; лошадь ее вдруг принимается ржать. Мойра снимает с головы косынку и плотно завязывает мне глаза, и я вдыхаю исходящий от косынки сильный мускусный запах, запах ее кожи. Смешанный с запахом конского пота, он действует на меня пьяняще, потому что теперь, когда я ничего не вижу, остаются лишь запахи и звуки, внезапно ставшие удивительно отчетливыми: позвякиванье уздечки, фырканье лошадей, жужжание пчелы.
Мойра проверила, плотно ли повязана косынка. Едва я ощутил ее пальцы на своей щеке, мне захотелось сначала лизнуть их, а потом легонько укусить. Но я подавил эти мимолетные желания. Мойра отъезжает. Мы снова продолжаем путь, вначале шагом, потом рысцой. Я слышу, как посвистывает Изабель, на сей раз где-то позади меня. Потом она замолкает. Слышно только, как подковы лошадей мягко ступают по торфу и песку.
Я часто видел во сне, как вслепую продвигаюсь во мраке, точно в подземелье, где что-то копошится вокруг. И всегда меня вел вперед — к лучшему ли, к худшему ли — невидимый мне поводырь, которого я почему-то представлял себе женщиной. И нынче я вновь пережил головокружительное ощущение близости неведомого, к которому примешивалось чуточку страха, и, убаюкиваемый мерной рысью лошади, уже не знал, как то бывает порой во сне, сплю я или бодрствую.
И тут я слышу голос Изабель, понукавшей лошадей, которые сразу же вырываются вперед, словно бы взмывают в воздух, так как звук подков уже пропал. В лицо ударяет свежий ветер, новые запахи, и голос Мойры произносит:
— Можешь снять повязку. Приехали. Смотри!
Я развязываю косынку. Свет ослепляет меня. Мы на вершине белой высокой дюны,
Всякий раз, вспоминая об этом дне или, точнее, об этой минуте, когда, сняв косынку, я обнаружил незнакомую доселе местность, я испытываю такое чувство, будто тогда я чуточку свихнулся и две колдуньи незаметно сбили меня с толку. А они и впрямь походили на колдуний — волосы развевались на ветру, глаза горели, открывшиеся в улыбке ослепительно белые зубы сверкали на солнце: две молодые красивые колдуньи, отгонявшие наших лошадей в проход между дюнами, куда падали от сосновой рощицы коротенькие тени.
Привязав лошадей, они быстро скидывают платья, и обе оказываются в глухих черных старомодных купальниках, которые уже не носят в столице. Но в их лета, с их фигурками они смело могли бы натянуть на себя хоть мешок, и, слегка взволнованный, я смотрю на них украдкой и сравниваю их: Изабель поплотней, с широкими бедрами, высокой округлой грудью, четко обрисованной тесным купальником; Мойра — тонкая, прямая, а груди остроконечные. Я снова спрашиваю себя, какая из них мне нравится больше, и прихожу к выводу, что, как пи странно, они нравятся мне обо и мне ни к чему их разъединять. На мгновение я представляю себе их обеих у себя в постели, и это видение так меня взбудораживает и в то же время пугает, что я поспешно гоню прочь эти мысли.
— О чем размечтался? — кричит Изабель. — Пошли купаться.
Они начинают спускаться к морю, и снова они ведут меня за собой, как все это время, с тех пор, когда мы выехали из харчевни. Я вхожу в воду и догоняю их, теперь обе молчат, а их распущенные волосы сносит волной. Потом я оборачиваюсь и до самого горизонта вижу один лишь песок.
После купания мы перекусили и выпили черного вина, которое они привезли с собой в бурдюке из козьей шкуры. Надо было запрокинуть голову и вливать в рот вино, стараясь не задохнуться, а оно текло прямо в глотку, журча, как ручеек. Девушки мастерски владели этим искусством и обучали меня. В конце концов и я научился этой науке, хотя несколько раз облился. Мойра вытерла мне мокрую грудь, и, почувствовав ее пальцы на своей коже, я снова понял, что именно она нравится мне больше и что я тоже ей нравлюсь. Мы выпили еще вина, а затем стали смотреть, как скарабеи сползают с песчаных откосов, оставляя на песке легкий след, похожий на писанные от руки строчки. Я спросил девушек, умеют ли они читать эти письмена, и они ответили, что да, конечно, при некотором усилии они их разберут, недаром же они колдуньи.
— Ну так попробуйте тогда прочитать, что жук написал тут возле моей пятки.
Я спросил у них, по каким признакам можно определить колдунью. По длинным волосам, был их ответ. Но они не настоящие колдуньи, так как у них в болотном краю считается, что все колдуньи — блондинки.
— Значит, Элизабет колдунья?
Они молча переглянулись.
— Кое-кто здесь так и думает, а мы — нет. Волосы у нее недостаточно длинные. И потом, у нее голубые глаза, я хорошо рассмотрела в последний раз. А у колдуний глаза зеленые.
— Или сиреневатые.
— Да. Зеленые или сиреневатые. А у самых настоящих колдуний один глаз зеленый, а другой — сиреневатый.
— Выходит, Элизабет не колдунья.
— Нет, вряд ли.
Они допытывались у меня, считаю ли я ее красивой. Я ответил: да, считаю, но, по моему мнению, они еще красивее.
— Вот уж не поверю! — сказала Мойра. — Мужчины больше любят блондинок. Я ведь вижу, как они на них заглядываются.
— Да, — подтвердила Изабель, — заглядываются, а потом — раз и попались. Им бы надо таких остерегаться, а они на них женятся.