Частица тьмы
Шрифт:
— Это не совсем то же самое. Иногда психическое заболевание — это барьер, иногда — нет, зависит от душевного состояния. Единение может в некоторых случаях исцелить их. Но в других случаях, даже если на взгляд большинства они здоровы, их нельзя допускать до единения, потому что они могут все испортить. К тому же не все способны к единению, к растворению в группе. Единение — это, до определенной степени, потеря себя, своего эго, и не всем это нравится. — Перси потрясена — неужели кто-то может испытывать подобные чувства, — это видно по
— А как же я? И Беатрис с Еленой? Группа решила принять нас?
— Разумеется. Вы же пришли с Ксандером.
— Значит, Септа и группа в целом — или Ксандер — могут позволить кому-то присоединиться к вам?
— Ну, наверное, да. Но мы всегда соглашаемся с Ксандером, так как это вроде как одно и то же.
— Люди, которые прислуживали за ужином вчера вечером, почему они не разговаривали?
— Они не часть общины.
— Значит, им нельзя разговаривать с нами?
— Нельзя.
— И они не могут соединяться с нами, хотя трава, деревья, животные, птицы и насекомые могут?
— М… нет, не могут. Это было бы неправильно.
Озадаченная, я решаю оставить пока эту тему и посмотреть, нельзя ли выведать что еще.
— У тебя иммунитет? — спрашиваю я.
— Не знаю, — отвечает Перси.
— Значит, община не была заражена?
— Нет. До этого уединенного места эпидемия не добралась.
— Но это не относится к Септе и Ксандеру, поскольку они выжившие.
— Где-то в начале эпидемии Септа заразилась во время поездки в Эдинбург. Она оставалась там, пока не поправилась, а потом вернулась к нам.
— А есть и другие места, подобные этому?
— Да, и немало. Хотя ближайшее к нам в нескольких днях пути.
— У них у всех имеется свой староста?
— Да.
— А старосты всегда выжившие?
— Не думаю. Старосты у них были и до эпидемии, до появления выживших.
— А что насчет Ксандера?
Она озадачена моим вопросом.
— Он всегда был таким, как есть. Он же Ксандер.
— А у него есть какая-то другая семья?
— Мы все его семья.
— Но здесь есть его собственные дети? Как я. Я его дочь. Есть у него еще дети?
— Ходили слухи. — Она явно шокирована собственными словами.
— Слухи? Все в порядке. Ты можешь сказать мне. — Я внушаю Перси рассказать мне, успокаиваю ее ауру, снимая запреты делать это, если таковые имеются.
— Ну, поговаривали, что кто-то из маленьких детей, рожденных здесь, может быть от него. — Глаза у нее мечтательные, словно родить от него ребенка — самая прекрасное, что есть на свете, а ведь она, должно быть, лет на сорок младше него? М-да.
— Не из старших?
— Нет.
— А у Септы есть дети?
— Все здешние дети — ее дети.
— А она… ну, в общем… родила кого-то из них?
— Нет. По крайней мере, насколько мне известно.
Бесполезный разговор, но через него я ощущаю мысли Перси и вижу правду в ее ауре: она ничего не скрывает, просто смотрит на вещи не так, как я. С
Хватит расспрашивать о том, что ты сама можешь почувствовать и увидеть, говорю я себе. Они не просто кажутся такими — они такие и есть. Ты не сумела бы так слиться со всеми ними, если б не знала этого наверняка.
Но как же насчет других, тех, что работают на них и не являются частью общины, тех, кому не позволено разговаривать? В это трудно поверить. Септа сказала, их больше двухсот, в два раза больше, чем членов общины. Они же должны где-то жить. Но нигде на территории общины, куда Перси водила нас, мы их не видели. Мне не терпится побродить одной и разведать, что и как.
Иду почитать в библиотеку и тут, наконец, Перси говорит, что ей пора заняться теплицами. Я немного выжидаю, а потом отправляюсь на прогулку.
Вскоре рядом оказывается еще один член общины, парень по имени Джейсон. Он улыбается и пристраивается рядом.
Мне не позволено ходить одной? Или, может, я такая диковина и вызываю такое любопытство, что устоять невозможно? В любом случае, скоро это начнет раздражать.
Я сдаюсь и направляюсь к нашему домику, говорю «пока» Джейсону и закрываю дверь у него перед носом на случай, если ему вздумается войти за мной. Впрочем, замков-то на дверях нет. Ну, по крайней мере, я теперь одна, не считая Чемберлена, который спит на моей кровати и просыпается от моего присутствия.
Интересно, за Чемберленом тоже будут ходить по пятам?
Я глажу мягкую шерстку под подбородком, и кот мурлычет, приоткрывает глаза до щелочек, потом снова закрывает.
— Не хочешь прогуляться? — говорю я, и он открывает глаза пошире. Я удерживаю его взгляд и проникаю в его сознание. Ощущения другие, не те, что тогда, когда я смотрела глазами пауков, мышей или птиц. Я как будто имею дело с человеком, хотя Чемберлен — всего лишь кот.
Он сердится, словно знает, о чем я только что подумала.
«Самый бесподобный, прекрасный, умный, потрясающий кот на свете. Что делает тебя на несколько ступеней выше среднестатистической человеческой особи».
Он согласен.
Я мысленно рисую, куда бы хотела его отправить — сначала за дверь, потом за пределы общины. Дальше и дальше. И наконец показываю ему Келли — ту, кого ищу.
Он зевает, потягивается всем телом, как умеют только кошки, садится и смотрит на меня, как будто обдумывает мое предложение.
«Пожалуйста?»