Час ноль
Шрифт:
Бетти понимала, почему Шарлотта удрала тогда и почему она не хотела переселяться в новый дом. Но сказала Шарлотте:
— Другого такого мужа тебе не найти. И ведь ты его любишь.
Эта была правда. Иногда вечерами они сидели, крепко обнявшись, словно хотели защитить друг друга от остального мира. Он терпел ее растущую с годами неряшливость. Если она убирала в доме, то словно повинуясь порыву, словно пытаясь компенсировать свое равнодушие к этому жилищу. Эразмус Хаупт смеялся, а потом нанял фрау Байсер. Если согласиться с тем, что в нем действительно временами бывало что-то пугающее, так в этом была и своя положительная сторона, и это не так уж и плохо. Бывало, он пугал тех, кого следовало:
— Чем еще можно бороться с ними, если не разумом и ясностью, — говорил Эразмус Хаупт.
Он без конца подновлял что-то в доме. Ему уже повсюду чудился упадок. Счета от мастеров были громадны. Иной раз Шарлотта отказывала мастерам, ему же говорила, что ремонт был сделан утром, пока он был в школе. Кое-кто из мастеров не присылал ему счета за те пустяки, из-за которых он их приглашал. Эразмуса Хаупта любили. Тем не менее он перестал ходить по главной улице, предпочитал окольные пути. С другой стороны, он не пропускал ни одного политического собрания и не видел никакого противоречия в том, что при этом внушал Шарлотте, как несовременны нацисты со своей тягой к иррациональному, как старомодны и как безобидны.
Когда Шарлотте это надоедало, она уезжала. Ей нацисты тоже были отвратительны, но в восприятии нацизма Эразмусом Хауптом было что-то бредовое. К сожалению, и это был неопровержимый факт, действительность перекрывала этот бред.
Шарлотта сильно изменилась. Она много смеялась и при этом все больше походила на отца, который научился как-то особенно смеяться во время службы в армии. Она переняла многие его замашки, особенно заметно это было, когда она уезжала из дому. Она тратила слишком много денег, и бабуле Лотхен приходилось то и дело подключаться к оплате ее долгов. Сестры, и прежде всего Вики, теперь не постеснялись бы пригласить ее в любой берлинский салон. И, только когда говорил Эразмус Хаупт, она умолкала.
Между тем на политических собраниях он стал тем незаменимым зачинателем дискуссий, выступления которого все ждут, по поводу которого сокрушаются, над которым смеются, который не дает сбить себя с толку и, не обращая внимания на смех и выкрики, спокойно говорит на свою тему, всегда не имеющую никакого отношения к собранию. Нацисты давно уже не принимали его всерьез.
В конце тридцать второго года он напечатал листовки и дал ученикам задание разнести их по почтовым ящикам. «Мир сходит с ума. Сохраняйте разум, будьте начеку». Советник по вопросам среднего образования Центнер вызвал его в Трир.
— А вы разве не видите, что происходит? — воскликнул Эразмус Хаупт. — Неужели у вас еще ничего но началось? У меня они уже используют в своих целях учеников. Особенно один мальчишка отличился, Альберт Шлее, они попросту приставили его ко мне. Я не могу шагу шагнуть, он везде ходит за мной по пятам. Они думают, что я ничего не замечаю. Но они ошибаются.
Еще до того как советник Центнер передал свой доклад по инстанции, наступило тридцатое января 1933 года, появилось много гораздо более важных и срочных дел, и когда спустя более полугода советнику Центнеру снова попался на глаза тот доклад и он из предусмотрительности позвонил директору Георги, то получил ответ, что заместитель директора Хаупт успокоился. Он производит впечатление бодрого и уравновешенного человека — во всяком случае, в настоящий момент к нему нет никаких претензий. Советник Центнер вложил свой доклад в папку с личным делом Эразмуса Хаупта.
Директор Георги был прав. Заместитель директора Хаупт благотворно действовал на окружающих, хотя производил впечатление бодрого, но одновременно замкнутого человека. Правда, замкнутость эта несколько снижала обычную его активность, зато заставляла
В конце января Шарлотта с Георгом уехала в Берлин. Первого февраля от нее пришло письмо, в ответ на которое Эразмус Хаупт дал телеграмму: «Немедленно возвращайся». Но она и так уже ехала домой.
Ночь на тридцатое января она провела у сестры Вики. Семейство Мерков давало прием в своей городской квартире на Унтер-ден-Линден.
— Но это совсем не похоже было на прием, — рассказывала Шарлотта. — Настоящая оргия, мерзость какая-то.
А ведь прием был у Эдуарда фон Мерка, ее шурина, владельца коммерческого банка, всегда являвшегося образцом изысканности.
— Творилось что-то неописуемое, — продолжала Шарлотта. — Внизу тянулись бесконечные факельные шествия, гремели гимн Германии и песнь о Хорсте Весселе, сплошное море чада и пламени, а на балконах, в салонах восседали воротилы берлинского финансового мира с дамами, все в смокингах и вечерних платьях, в руках бокалы с шампанским. Словно на Новый год в час ночи, — живописала Шарлотта. — Гости приходили и уходили, и чем ближе к утру, тем больше являлось людей в форме, в коричневой форме штурмовиков, горничные не успевали подносить закуску и выпивку. Все были пьяны, по не от вина. Все жрали как свиньи, но не от голода. Ты ведь знаешь, как Эдуард обычно ест. Но в тот вечер он заталкивал себе рукой в рот черную икру. Швырялся бутербродами с семгой. О каком-то нормальном разговоре нечего было и думать. В конце концов они стали горланить детские песни. Представляешь, Эдуард горланит: «Ах вы мои уточки…»
Но Шарлотта рассказала далеко не все. Кое для чего у нее просто не нашлось слов. В тот вечер она в конце концов захотела уйти в свою комнату (Георга она оставила на эту ночь в имении Мерков). Однако ее комната была заперта, изнутри слышался шум, она решила укрыться в кабинете шурина, но у письменного стола склонилась ее сестра, платье у нее было задрано, а за ней стоял офицер-штурмовик со спущенными брюками.
— Как же хорошо снова оказаться дома, — воскликнула Шарлотта.
В честь ее возвращения Эразмус сервировал кофейный стол, купил цветы и даже откупорил бутылку вина. Он улыбался. Шарлотта выжидала, но он был все так же весел. Директор Георги тоже был доволен. Разве только эта странная манера коллеги Хаупта, рассуждая о событиях наших дней, улыбаться про себя так, словно все это происходит где-то далеко-далеко, настораживала его, а еще привычка говорить рассеянно-иронически, словно рассчитывая на не высказанное вслух согласие слушателей. Впрочем, все это было неуловимо и для доноса недостаточно.
Теперь они много путешествовали, почти каждые каникулы. Преподавание и в самом деле давалось Эразмусу Хаупту необычайно легко, к урокам ему даже готовиться не приходилось. В Берлине Шарлотта Хаупт больше не показывалась. Названия мест, где они проводили отпуска, могли там вызвать разве что неприятное удивление: Вик на острове Фёр, Альгёй, остров Амрум, Шварцвальд. Она разучивала новые пьесы для фортепьяно, давала домашние концерты и была совершенно согласна с Эразмусом Хауптом, который однажды написал ей про Амрум, что это счастливейшие годы их жизни.
Над этими словами долго размышлял Вернер Хаупт. Он обнаружил шкатулку с родительскими письмами, среди них было и это письмо. Как мог его отец, всегда считавший фашизм безумием, воспринимать эти годы как самые счастливые в своей жизни?
— А что вы скажете на утверждение коммунистов, будто именно промышленники привели Гитлера к власти? — спросил Хаупт как-то вечером старого Цандера.
— Все верно, — ответил старик. — Без нас нацисты давно бы потерпели крах.
Он ухмыльнулся.