Час ноль
Шрифт:
— Давай сходим туда, — сказала Ханна как-то вечером. — Говорят, там чертовски весело.
Впускали только тех, кого знали в лицо, и, лишь когда показалась Ханна, им открыли. Летчик обрадовался, усадил их неподалеку от стойки, предложил виски. Они огляделись, похвалили убранство помещения, и тут сержант Келли произнес рядом с Ханной:
— Very nice [58] .— Он постучал по ее наручным часам. — Very nice. How much? [59]
Ханна смотрела на него, не понимая.
58
Очень
59
Очень мило. Сколько? (англ.)
— Он хочет купить у тебя часы, — сказал Хаупт.
Ханна оторопела, но потом улыбнулась и сняла часы.
— Пожалуйста.
Хаупт никогда еще не видел на ней этих часов. Довольно ценная вещь.
— Да что это ты делаешь? — воскликнул он.
— Минуточку. — Ханна подошла к летчику.
Они пошушукались, потом она вернулась.
— We’ll talk later [60] ,— обратился летчик к сержанту Келли.
— Thank you very much [61] ,— сказал сержант Ханне и спрятал часы.
60
Поговорим позже (англ.).
61
Большое спасибо (англ.).
Ханна весело взглянула на Хаупта.
— По-моему, я провернула выгодное дело. Послушай, ты не мог бы давать мне уроки английского?
— Конечно, — ответил Хаупт. — Но что же ты такого сделала?
— Значит, будешь учить меня английскому?
— Ну конечно.
— Прекрасно.
Вскоре после того как Эразмус Хаупт впервые начал работать в школе, он как-то вечером сказал:
— Дети меня боятся.
Шарлотта рассмеялась. Дети бросались к нему повсюду, где бы он только ни показался. С самого начала он был самым любимым учителем в школе. Шарлотта обронила пару слов о его популярности, о привязанности к нему детей, но не успокоила его, а еще больше вывела из себя, он даже нагрубил ей. Она промолчала.
Приступы самобичевания повторялись. Каждый раз она пыталась доказать ему, что для этого нет никаких оснований, и каждый раз тем самым выводила его из себя еще больше. Она ведь совершенно ничего не понимает, не знает сама, о чем говорит. Пока она однажды вечером не сказала, что, может быть, в нем и в самом деле есть что-то пугающее, что-то, чего люди, кто его не знает, могут бояться.
И тут вдруг он посмотрел на нее очень внимательно.
— Конечно, подумать так может только тот, кто плохо тебя знает.
— Продолжай, — сказал он.
— Но, может, это всего лишь вопрос подготовки к уроку, — сказала она.
Это пришло к ней как озарение.
— Именно так, — воскликнул он. — Мне нужно больше работать над собой. Я сейчас же пересмотрю еще раз планы ближайших уроков.
Она прошла в кухню. Ей припомнилась поездка из Берлина к его родителям. Часами внушал он ей: бояться нечего, все будет хорошо. А на самом деле боялся он сам.
При этом он считался человеком очень смелым. Возможно, впечатление это подчеркивал его небольшой рост и хрупкое телосложение. Но если речь шла о разногласиях с представителем
— Уж если им предстоит согласиться с доводами разума, — говорил он в таких случаях, — то и подходить к ним надо с точки зрения разума.
Его особенно любили люди «с горы», не потому только, что он защищал учителей перед родителями, но и потому, что не боялся защищать детей перед учителями. В таких случаях ему неведомо было ложное чувство солидарности и кое-кому из коллег он мягко, но неумолимо задавал головомойку.
Все, что касалось детей и преподавания, давалось ему на первый взгляд необычайно легко, и только Шарлотта знала, что случались вечера, когда он вдруг разрывал конспект завтрашнего урока и начинал все заново: одно то, как он утром глотал свой кофе и брался за портфель, говорило ей о его настроении.
Но что же было в этом такого ужасного? — нередко спрашивала она себя. Почему это внушало ей такой ужас?
Для берлинцев она была слишком толстой, неловкой и медлительной. А свекровь, напротив, находила ее расторопной и шустрой. Теперь к ней снова вернулись прежние недостатки. Ее одолевала порой мучительная неловкость и растерянность, случалось, что, вернувшись домой с покупками, она, разгружая сумку, обнаруживала, что купила не то, и ей приходилось либо снова отправляться в магазин, либо готовить что-то другое. А Эразмус Хаупт смеялся. Ему это казалось забавным, скорее даже милым, ничего дурного в этом он не находил. Он помогал ей, составлял вместе с него списки покупок, рассуждал вместе с ней о хозяйстве.
Чего он хотел? Только чтобы люди относились друг к другу по законам разума. Ну кто мог бы устоять перед ним, думала временами Шарлотта.
Вернувшись как-то к обеду из школы, Эразмус Хаупт нашел квартиру пустой. Вечером пришла телеграмма.
«Все в порядке. Позвони. Бетти».
— Дай ей немного прийти в себя, — сказала Бетти, когда он позвонил ей в Баден-Баден. — Вернер чувствует себя прекрасно, Шарлотта тоже сумеет взять себя в руки, в этом я не сомневаюсь.
Через две недели она привезла обоих назад. Тут-то Эразмус Хаупт и решил строить дом.
Не то чтобы Шарлотта была против. Но ее тревожило, когда он говорил, что строит дом для нее одной. Споры с архитектором были бесконечными. Свыше двух лет дом был почти единственной темой их разговоров. Почему эту дверь следует навесить так, чтобы в комнате возникло определенное пространственное ощущение, какого размера должны быть окна, чтобы свет правильно распределялся, — Эразмус Хаупт создавал свой собственный мир. Он не замечал, что Шарлотта давно уже не принимала участия в этих дискуссиях.
Разумеется, стоимость строительства намного превышала его финансовые возможности. И если бы не подключились Бетти и бабуля Лотхен, Хаупта неизбежно ждал бы крах. А когда они въезжали в новый дом, пришлось пригласить Бетти. Шарлотта вдруг не захотела переселяться.
Она заказала для себя рояль. Ей было безразлично, кто его оплатит, и, действительно, Бетти помогла и на этот раз. Шарлотта не касалась клавиш уже несколько лет, и теперь ей пришлось все начинать сначала. Но она занималась ожесточенно, неумолимо работала над собой, упражнялась каждый день по четыре-пять часов.