Чародей и Дурак

Джонс Джулия

— Чего тебе от меня надо?

— Мне надо, чтобы вы устроили мне встречу с архиепископом. Негласную, само собой, и всего на несколько слов.

Гамил так и шарахнулся от мерзкого мальчишки. Спятил он, что ли? Встреча с Тавалиском! Да кем он себя возомнил?

— Об этом и речи быть не может. Его преосвященство не принимает, — Гамил передернулся в отвращении, — людей с улицы.

Мальчишка и глазом не моргнул.

— Примет, если вы постараетесь.

— С чего бы я стал стараться?

— С того. Иначе старина Тавалиск узнает о ваших сношениях с Ларном.

Гамил не

дрогнул. Многолетние оскорбления и издевки со стороны архиепископа приучили его не выдавать своих чувств. Однако желудок вел себя по-другому — к нему точно крылья приделали, и он вспорхнул прямо к сердцу. Знание одаривает многим, но отвага, к несчастью, не принадлежит к числу этих даров.

Гамил призвал себя к порядку. Первым делом следовало выяснить, много ли мальчишке известно.

— Ты лжешь, мальчик! Я могу притянуть тебя к суду за клевету!

— Что ж, пошли к судье. Мне спешить некуда, — ответил мальчишка, небрежно разглядывая свои ногти. — По дороге я постараюсь припомнить, сколько писем вы получили с Ларна.

Гамилов желудок камнем устремился вниз. Он пуще всего боялся, как бы архиепископ не узнал о его связи с Ларном. Тавалиск тут же изгонит его из города! Струйка пота стекла по виску Гамила. Какое бы отвращение он ни питал к архиепископу, должность главного секретаря для него крайне важна. Пусть во дворце он лакей — в городе он король. У него здесь целая сеть шпионов и осведомителей, которые боятся его и почитают, торговцы продают ему товары со скидкой, и уличные девки обслуживают задаром.

Знание в довершение всего дарит и чувство превосходства — именно так Гамил чувствовал себя в Рорне. Этот город принадлежал ему, ибо Гамил знал его население, его историю и его политические дела лучше кого бы то ни было. Получая каждый день сведения из сотни различных источников, он заслужил право владеть этим городом. И какой-то юный наглец угрожает лишить Гамила его собственности!

И из-за чего же? Из-за Ларна. Одно другого не стоит. Гамил завязал переписку с тамошними жрецами лишь ради того, чтобы получать известия и оттуда тоже. Того, что говорят оракулы, из пересудов в таверне не почерпнешь и в книгах не вычитаешь. Оракулы знают будущее — ценнее этого знания нет ничего.

В обмен на это знание Гамил оказывал Ларну кое-какие услуги. Ничего существенного — ничего такого, что могло бы его скомпрометировать. Но на прошлой неделе он получил письмо от самого верховного жреца. Тот уведомлял Гамила, что известный ему рыцарь скоро прибудет в Рорн, и самым недвусмысленным образом требовал, чтобы Гамил воспрепятствовал рыцарю сесть на корабль и отплыть на Ларн.

Гамил сделал все от него зависящее — но, когда он добился согласия Тавалиска на арест, рыцарь уже уплыл. Гамил только зря возбудил подозрения его преосвященства. Из всех превосходных качеств Тавалиска — обжорства, самолюбования, наглости и склонности к мучительству — подозрительность стоит на первом месте. Он держит в уме всякую мелочь на предмет ее подтверждения, отрицания или связи с другими мелочами. Гамил был совершенно уверен, что их беседа о рыцаре — одна из таких мелочей. Ох, как некстати явился этот сопляк! До самого Тавалиска мальчишка,

конечно, не доберется — но он может пустить сплетню, послать письмо и так или иначе навредить Гамилу.

Гамил содрогнулся при одной мысли об этом. Нет, рисковать нельзя. Он поманил мальчишку и сказал:

— Если я соглашусь устроить тебе аудиенцию у его преосвященства, обещаешь не упоминать о Ларне?

— Ларн? — усмехнулся мальчишка. — А где это? Сроду не слыхивал о таком месте.

* * *

Тарисса насмехалась над ним. Голос ее резал ухо, и смех был жесток.

— Джек!

Холод снова коснулся его. Холодное, соленое и мокрое окатило бок и проникло в рот. Но Джек не поперхнулся — повинуясь чему-то неосознанному, он только глотнул, не дыша.

— Джек!

Холод отхлынул, оставив Джека тяжелым, озябшим и смутно чувствующим неуют. Джек не огорчился, зная, что холод вернется.

Тарисса громко верещала, стоя над ним. Джек попытался отвернуться от нее. Бедра болели, и он не мог шевельнуть ногами. Холод нахлынул снова — уже выше, до самых глаз. Джек знал, что должен что-то делать, но ему и так было хорошо. Он лежал на чем-то очень удобном — оно углублялось под локтем и возвышалось под головой. Если бы Тарисса ему не докучала, он уснул бы здесь славным, крепким сном.

— Джек!

Кто-то звал его — но не Тарисса. Этот голос слишком низок для нее. Джек лежал смирно. Боль в бедрах притупилась, и он не хотел оживлять ее снова.

— О Боже, Джек!

Кто-то тряс его, отводил волосы с лица, хлопал по щекам, а потом перевернул на живот и стал лупить по спине кулаками.

— Да очнись же ты! Очнись!

Джека снова перевернули, нажали ему на грудь, вытерли рот и потащили за руки вверх по склону.

Тарисса раскричалась снова, и в тот же миг ожила боль — неизвестно еще, что хуже. Бедра жгло огнем, и женщина, которую он все еще любил, неустанно насмехалась над ним. Это было уж слишком. Джек открыл глаза.

Чайки в голубом небе. Это они кричат человеческими голосами — не Тарисса. Джек испытал разочарование.

— Джек, ну как ты? — Таул склонился над ним с ножом в руке. — Я сейчас перережу веревку.

Джек, приподняв голову, увидел море, кромку прибоя и берег. Потом увидел свои ляжки, связанные веревкой, а под ними деревяшку — шлюпочную скамью. Таул резал веревку ножом.

Движение всколыхнуло желудок Джека — он повернулся на бок, и его вырвало горько-соленой водой.

— Вот и хорошо, — сказал Таул, поддерживая ему голову. — Тебе станет лучше, когда ты освободишься от воды. Скоро мы приведем тебя в порядок. Ну-ка пошевели ногами.

Джек бросил на Таула возмущенный взгляд, зная, что ничего хорошего ожидать не приходится, однако все же, начав с пальцев, отдал омертвелым нервам приказ, а затем напряг мускулы ступней и лодыжек. Боль резкими вспышками хлынула вверх по ногам, вызвав новый приступ тошноты.

Джек снова повернулся на бок и изверг новую порцию воды. Таул похлопал его по спине.

— Все хорошо. Пальцы шевелятся. — Ухватив Джека под мышки, он приподнял его с песка. — Пойдем. Тут мы слишком на виду. Надо где-нибудь укрыться.