Чародей и Дурак

Джонс Джулия

Джек — единственный, кто может всерьез помешать его планам. Этот юноша отмечен древним пророчеством, и власть его превосходит всякое воображение. Сперва он обратил время вспять, а прошлым летом уничтожил целый форт, пустив волну по всем Обитаемым Землям. Его нужно истребить — Баралис знал это так же твердо, как ребенок знает, что небо голубое.

Однако ночью небо к юго-западу от Ларна будет отнюдь не голубым. Оно будет чернее преисподней.

Баралис наклонился и вонзил в дрожащего теленка нож. Кровь брызнула на лицо и камзол. Теленок закричал как ребенок. Кроп стоял рядом, держа

нагретую на огне миску. Баралис прикусил язык — сильно, чтобы извлечь кровь из глубины тканей. Сделав это, он противопоставил себя материальному миру. Тело отпустило его. Вылетев наружу, он встретился с душой зарезанного теленка — она ударила его словно копьем, и он содрогнулся.

Душой теленок еще не отделился от матери, но сила, присущая только ему, была громадна. Она несла Баралиса вверх. Сперва он растерялся, ошеломленный и опьяненный огромностью этой освобожденной его ножом силы. Но его воля, как всегда, приняла вызов, формируя и направляя стихийную мощь. Баралис точно Бог лепил ее по образу и подобию своему.

Стихия уже не вмещалась в комнате. Баралис перестал подниматься вверх и устремился наружу. Он заполнил собой весь дворец, весь Брен, весь Север. В этот раз он был не слабым соединением частиц, но смертоносным вихрем. Он несся вдоль побережья на юг, и там, где он пролетал, прилив обращался вспять.

* * *

— Вы говорили, капитан, — сказал Джек, — что идете на Ларн в третий раз?

Капитан бросил на него острый взгляд. Они плыли уже четыре дня, и Джеку казалось, что капитан при каждой их встрече изучает его, словно карту с отмеченным на ней кладом.

Сейчас они впервые оказались наедине. Таул был на палубе, где либо зубоскалил с Карвером, либо точил свои ножи. Рыцарь постоянно возился со своим оружием и последние два дня старательно мазал сталь жиром, оберегая ее от соли и сырости.

Бутылка с ромом всегда обреталась неподалеку от капитана, и он наполнил из нее две стопки. Как только он налил до краев вторую, корабль внезапно накренился на один борт. Янтарная жидкость выплеснулась на стол и остановилась у деревянной огородки.

— Ветер свежеет, капитан, — сказал Файлер, просунув голову в дверь.

— Ладно. Гляди там за ним.

Файлер кивнул и исчез, а капитан вернулся к рому.

Джек знал, что погода портится, — корабль под ногами ходил ходуном. Но это почему-то не вызывало в Джеке ни тошноты, ни головокружения, ни страха. Карвер сказал, что он прирожденный моряк. Взяв свой стакан, Джек снова спросил капитана:

— Так когда же вы побывали на Ларне впервые?

— И настырный же ты, парень, надо тебе сказать, — нехотя улыбнулся Квейн.

— Ну так выпьем за мою настырность, — с озорной усмешкой ответил Джек. — И за ваше знание моря.

— За море, — чокнулся с ним капитан.

Оба выпили до дна, и Квейн грохнул стаканом о стол.

— А-а. Каждый раз кровь быстрее бежит по жилам. — Он откинулся на стуле, просмаковал выпитое и только тогда продолжил: — Тот первый раз, когда я подошел к Ларну, едва не лишил меня моей должности. Было это больше тридцати лет назад. Я шел на большом торговом корабле «Благодатный бриз» — четыре мачты было на нем и команды человек сорок. Первый

раз я шел на судне кормчим и трясся, точно медуза. Теперь, вспоминая об этом, я удивляюсь, как это меня вообще подпустили к рулю. Но в Рорне как раз тогда начался расцвет, и торговцы брали любого, кто мог отличить нос от кормы.

Мы должны были идти вдоль берега в Тулей, выгрузить там шелковые нитки для их вышивальщиц и взять груз рыбы и моллюсков. Но как только «Благодатный бриз» покинул гавань, все пошло не так. Задул ветер с северо-востока — что само по себе уже странно, но странности на этом не кончились: компас начал чудить — он то вертелся как волчок, то застывал намертво, словно ржавый якорь. Потом поднялась буря...

Капитан Квейн покачал головой. «Чудаки-рыбаки» раскачивались вовсю. Снаружи слышался шум крепнущего ветра.

— Страшная буря — и сорвалась внезапно, откуда ни возьмись. Волны били в фордек, и в трюме открылась течь. Паруса сорвало с мачт, и трех человек смыло за борт. Буря длилась три дня — а когда она кончилась, я не лучше корабельного кота знал, где мы находимся.

Джек, слушая капитана, держался за стол, чтобы не слететь со стула. Вся каюта скрипела, а стаканы, книги и инструменты ездили по полкам, огражденным деревянными бортами. Лампа, висящая на стене, раскачивалась, словно подгулявший танцор.

Квейн, спокойный как всегда, продолжал свой рассказ, вскоре целиком поглотивший внимание Джека.

— Взял я тогда подзорную трубу и стал глядеть окрест. На горизонте увидел скалистый островок. Не найдя его на карте, я обратился к капитану. А он посмотрел сам и говорит: это, мол, остров Ларн, и лучше нам убраться отсюда поскорее, покуда мы не попали в лапы к самому дьяволу. Я развернул корабль мигом, словно лодочку, — нет никого суевернее, чем моряк в открытом море. Как только мы повернули обратно, я снова поглядел в трубу — и увидел ее.

— Кого?

— Девушку с Ларна. Она плыла в челноке без паруса и весел. Я сразу понял, что дело с ней неладно, ибо она лежала на дне без движения. Тогда я снова повернул «Благодатный бриз». Капитан стал клясть меня на чем свет стоит, и мы поругались. Он не хотел брать девушку на борт. Говорил, что она принесет нам несчастье и навлечет на нас проклятие. Тогда я говорю: это, мол, не случайно, что «Благодатный бриз» сбился с курса, — сама судьба предназначила нам спасти эту девушку. В спор вступила вся команда, и капитану ничего не осталось, кроме как согласиться. Моряцкое суеверие действует по-разному — мне удалось убедить матросов, что прокляты мы будем как раз в том случае, если оставим девушку на верную смерть.

Буря снаружи набирала силу. Джек слышал, как перекликаются матросы сквозь рев ветра.

— Бедняжка была еле жива, когда мы до нее добрались. В челноке не было ни пищи, ни воды, ни запасной одежды. Девушка горела в жару и бредила, вновь и вновь выкрикивая какое-то мужское имя. Но как же она была хороша! Тоненькая, с длинными темными волосами. На корабле все в нее влюбились — и капитан в том числе. Мы горели желанием ее вылечить. Мы урезали свои порции, и кок готовил ей особый бульон, а капитан пожертвовал своим заветным элем. Я же ходил за ней день и ночь.