Цена наследства
Шрифт:
— Ты же помнишь да? — спросила я и увидела как мужчина закрыл глаза. — Я думала не узнал.
Марк медленно повернул голову ко мне. В его глазах читалась целая гамма эмоций: тревога, вина, решимость.
— Тогда к чему этот спектакль? — мой голос задрожал, а пальцы нервно теребили кулон на груди.
Марк проследил за моим движением взгляда, и его глаза на мгновение задержались на золотой цепочке с подвеской.
Той, что он мне подарил.
В тусклом свете салона автомобиля металл тускло блеснул, отражая
Наши глаза встретились, и в этот момент что-то изменилось.
То, как он смотрел на меня сейчас… это был не просто взгляд. В его глазах читалось то же желание, которое, я знала, отражалось и в моих глазах.
Время словно остановилось. Марк медленно, будто против собственной воли, потянулся к ремню безопасности, перекинул его через голову и в следующий момент его губы накрыли мои в жадном, отчаянном поцелуе.
Его руки крепко обхватили меня, притягивая ближе, словно пытаясь растворить в себе. Я ответила на поцелуй с такой же страстью, будто это было единственным правильным действием в мире.
В этот момент не существовало ни прошлого, ни будущего, ни людей за окном, ни всех тех вопросов, которые мы так и не задали друг другу. Существовали только мы и этот момент, когда два сердца наконец-то признались в том, что никогда не забывали друг друга.
Его поцелуй был одновременно и наказанием, и прощением, и признанием в том, что все это время, он тоже помнил. Помнил каждую минуту, секунду, проведенную вместе, каждый взгляд, каждое прикосновение.
Я ахнула, когда его руки забрались под платье, но вдруг он отпрянул. В этот момент в окно настойчиво постучали. Марк, всё ещё тяжело дыша, опустил стекло.
Моё сердце замерло от страха. Я увидела силуэт полицейского в форме, но из-за языкового барьера не понимала ни слова из их разговора. Каждая секунда тянулась словно вечность. Я чувствовала, как кровь стучит в висках, а ладони становятся влажными от волнения.
Марк нервно теребил документы, пока полицейский внимательно их изучал. Я старалась привести себя в порядок, оправляя платье и пытаясь унять дрожь в руках. Каждое слово, произнесенное полицейским, отзывалось новым спазмом страха в моём животе.
Их разговор длился мучительно долго. Я наблюдала, как меняется выражение лица Марка — от растерянности к облегчению, от тревоги к спокойствию. В эти минуты я чувствовала себя абсолютно беспомощной, зависимой от исхода этого неожиданного столкновения с законом.
Когда полицейский наконец вернул документы и отошёл от машины, я выдохнула с таким облегчением, будто заново научилась дышать. Марк завел двигатель, и мы медленно отъехали от места этой неприятной встречи.
— Что он сказал? — спросила я дрожащим голосом, когда мы оказались в безопасности тёмной дороги.
— Попросил быть осторожнее с публичными проявлениями чувств, — ровным и снова безразличным
Его спокойствие поразило меня. Казалось, что этот инцидент совершенно не тронул его, в то время как я всё ещё не могла унять дрожь и вовсе не от страха.
— И это всё? — спросила я, пытаясь скрыть разочарование.
— Да, — коротко ответил он, глядя прямо перед собой на дорогу.
Я отвернулась к окну, наблюдая за мелькающими в темноте деревьями. Его безразличие задевало меня, заставляя чувствовать себя глупо и уязвимо. Неужели для него всё это просто игра?
— Марк…?
— Это была ошибка, — перебил он меня, не дав договорить.
— Ошибка? — машина свернула с дороги, и мы оказались на узкой лесной тропинке. Фары выхватывали из темноты стволы деревьев и переплетенные ветви над головой.
Марк заглушил двигатель, и в салоне воцарилась тишина, прерываемая лишь нашим тяжелым дыханием.
— Да, ошибка, — повторил он, поворачиваясь ко мне. В свете приборной панели его лицо казалось высеченным из камня. — Всё это… между нами… должно было закончиться ещё там в Москве, а еще лучше и не начинаться.
— Ты мне соврала, — прорычал он, и каждое слово, словно удар хлыста, рассекало воздух между нами.
Я вжалась в сиденье, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.
— О чём ты? — прошептала я, совсем не понимая к чему он ведет.
— Не притворяйся дурой! — его голос эхом отразился от стен салона. — Тогда в клубе я спросил, есть ли тебе восемнадцать? Что ты ответила Катя?
— Я помню это, — произнесла, все еще не понимая — Я ответила да.
Марк резко повернулся ко мне, его глаза горели недобрым огнем:
— А теперь скажи мне правду! Сколько тебе лет на самом деле?
Его тон заставил меня вздрогнуть. Я почувствовала, как кровь отлила от лица.
— Марк, я… я не понимаю, к чему этот допрос.
— Не играй со мной! — прорычал он, ударив ладонью по рулю. — Я знаю, что ты солгала мне.
— Что? Мне восемнадцать, о чем ты говоришь? — голос заметно задрожал, и я судорожно, не отводя глаз от мужчины, начала рыскать в сумочке в поисках своего паспорта.
Пальцы дрожали, когда я наконец достала документ и протянула его Марку.
— Вот, смотри сам! Восемнадцать мне, восемнадцать.
Он взял паспорт, медленно открыл его и начал всматриваться в страницы, словно пытаясь найти там что-то помимо дат.
— Не понимаю, — вдруг спустя какое-то время произнес он, — Отец сказал…
— Я не врала, — мои слова прозвучали едва слышно, но в них была вся моя боль.
Марк поднял глаза, и в их глубине я увидела борьбу между верой и сомнением.
Он медленно вернул мне документ и, не сводя с меня глаз, коснулся моего лица. Его пальцы были холодными, но от этого прикосновения по моей коже пробежал жаркий ток.