Цена добра
Шрифт:
Как больно теперь видеть, когда дети разговаривают грубо с родителями, внуки не считаются с мнением бабушек и дедушек. Я думаю, поэтому они такие духовно бедные и безрассудные.
Часто мужчины говорят: «Что-то у моей матери не ладится с женой, поэтому пришлось отделить их». Я думаю, если бы он один раз сказал жене: «Это моя мать, ты уйдешь из этого дома, а не она!» – все было бы в порядке.
Посетите сейчас Дом престарелых – увидите там и дагестанцев. Неужели их дети не задумываются над тем, что и они тоже постареют и получат то, что они дали родителям, бабушкам, дедушкам. Неужели они не думают, что надо уважать и радовать старых, ведь у них впереди гораздо
В старости человек незаметно становится одиноким – безвозвратно уходят друзья. Бабушка говорила, как бывает тяжело, когда умирают ровесницы.
– Почему, бабушка, ты же сама говорила, что мы все смертны?
– Говорят, внученька, что однажды смерть пришла к алиму, а он сказал: «Хоть бы ты меня предупредила». А смерть отвечает: «Хорошо, я уйду и вернусь, предупредив тебя». Она ушла и вскоре опять нагрянула. Алим возмутился: «Ты же обещала меня предупредить!» – «Я тебя предупредила: умер твой друг, потом сосед-ровесник, а еще сельский пастух – трижды я послала тебе весточку». Каждая смерть – это есть весточка, что и ты смертный…
И я сейчас иду в одиночество, и бабушка оживает в моих воспоминаниях, а ее мудрые советы и сейчас освещают мой жизненный путь.
В родном ауле
«Дым Отечества ярче огня чужбины».
Сколько бы стран я ни видела, в скольких бы прославленных столицах ни побывала, мысленно я всегда находилась в том маленьком ауле, который, как ласточкино гнездо, висит между громадными скалами. Там, где в метельный декабрьский день, страдая от боли и сдерживая стоны, родила меня мама. Говорили мне, что тогда на улице шел снег и ветер выл то грозно, то жалобно. Говорили, что люди, рожденные в такие бурные дни, бывают мятежные, чистые, как снег, и сильные, как вольные ветры.
Со мною везде был мой аул, наш маленький домик без крыльца и та комната с земляным полом, где, постелив матрасы прямо на пол, мы спали около мамы и бабушки. Сейчас, когда бессонница обрела надо мною власть, я вспоминаю, как моментально засыпала и ни разу не просыпалась за ночь, а утром с мольбой обращалась к бабушке, чтобы она дала еще немножко поспать.
– Не прозевайте зарю! – провозглашала она, стягивая с нас одеяло.
– Бабушка!
– Быстро вставайте, птицы уже поют, ласточки третий раз возвращаются с кормом для своих птенцов. Недаром говорят, что кто рано встает, ему ярочка достается. Быстро одевайтесь!
– Спать хочу! – пыталась я сопротивляться.
– Это не сон; говорят, что это шайтан лисьим хвостом гладит нас, чтобы мы не поднимались вовремя, чтобы небесной благодати не получили…
Где теперь Арани, я вышла из машины,
Не знаю, сколько времени я провела на кладбище – водитель уже давно стоял у дома моего брата, и здесь, услышав о моем приезде, собрались мои бывшие одноклассники. Они радовались тому, что на этот раз я приехала на свадьбу, а не на похороны.
– Как вы меня увидели? – спросила я, улыбаясь.
– Твой голубой платок, даже если бы ты встала на Седло-гору, мы сразу бы узнали! – обнимали они меня.
Вечером я успела навестить нескольких старых и больных людей. Хоть они и долгожители, головы их были светлы, мысли глубокие, после общения с ними с меня, как ржавчина с железа, уходила городская суета.
Давно уже нет нашего дома: мы вынуждены были его продать, и на его месте уже новые хозяева построили добротный двухэтажный дом, но улица, вымощенная гладкими камнями, осталась. Такие родные эти камни, хоть много раз я разбивала о них свои колени.
На другой день одетая во все голубое и увешанная своей любимой бирюзой, со звенящими браслетами, в серьгах, что бились о плечи, я отправилась на свадьбу, которую играли на аульском гумне. Я так соскучилась по горской свадьбе! После шумных, однообразных городских свадеб, где столы ломятся от еды и выпивки, хотелось очутиться на теплой, искренней, веселой сельской свадьбе.
В этот день все женщины одеваются, как невесты, вытащив из сундуков свои старинные парчовые – серебряные, золотые платки, серебряные пояса работы прославленных мастеров. И гумно становится похожим на летний цветущий сад; танцуют все: и молодежь, и пожилые, певцов здесь тоже немало. А какие замечательные песни поют на аульских свадьбах! Каждая из них прославляет мужество людей прошлого, а чаще верную, преданную любовь. Каждое слово на вес золота! Тосты в горах обычно говорят мужчины. Бывает, конечно, что и женщине дают слово, и она, зардевшись от смущения, волнуясь, посылает молодым свои пожелания. Я всегда могу определить по тому, как говорит женщина и что она говорит, из какой она семьи, счастлива ли со своим мужем или живет, глотая боль и пряча слезы, только для того, чтобы сохранить семью.
Здесь все естественно – от дымящегося хинкала из трех разных видов муки: пшеничные – легкие, как вата, кукурузные – цвета солнца и бобовые с черными мелкими крапинками. Мясо, сваренное большими кусками в огромных тарелках, не жареное, не по-французски, не по-английски, а по-горски. От него исходит аромат летних лугов. Все время носят горячие чуду из свежего творога, зелени и яичный хинкал. Нет на столе ни черной, ни красной икры, ни тонко нарезанных ломтиков рыбы, ни разноцветных салатов. Все то, что было на столе, было родным и близким и по душе.