Casual
Шрифт:
Я заглянула в кроватку. Сморщенное обезьянье личико не вызывало у меня никаких эмоций. Трудно было представить, что из этого может получиться лицо Сержа.
— Правда, он прелесть? — умиленно спросила Светлана.
Я внимательно посмотрела ей в глаза. Похоже, что она действительно так считала.
— Да, — я кинула — очень милый.
— Вылитый Сережа. Тебе не кажется?
Я думала, что ответить, когда из кухни раздался счастливый голос Светланиной мамы:
— Светик! Здесь весы, о которых
— Ой! — Светлана даже подпрыгнула. — Я ведь кормлю сама, мне его взвешивать надо.
— Электронные! — кричала ее мама из кухни так, словно кухна находилась на первом этаже, а мы на пятом.
— Неужели и в те времена были электронные весы? — удивленно спросила меня Светлана.
Я почувствовала себя мамой мамонта.
— Мне их из-за границы привезли, — пробормотала я.
Они суетились над вещами, что-то сразу мыли, что-то стирали и совершенно забыли обо мне.
Ребенок просулся и заплакал.
Я взяла его на руки. Он показался мне легче, чем Машины куклы. Какое забытое чувство — новорожденный ребенок на руках.
Светлана взяла его у меня и приложила к груди. Фиолетовый расплывчатый сосок был размером с его лицо. Я вышла на кухню.
Светланина мама курила, стараясь выпускать дым в открытую форточку. У нее не получалось, и она гоняла его по кухне рукой.
Я представила себе Сержа в качестве ее зятя.
...Первым делом она бы бросила курить.
— Вот молодец девка, — сказала она, видимо, про свою дочь. — Все ведь сама: и деньги зарабатывает, и дите родила.
Она говорила с уважением, которого вряд ли можно было бы добиться от моей мамы в подобных обстоятельствах.
— А?! — произнесла она не то вопросительно, не то утвердительно, и я испугалась, что она ждет одобрения от меня тоже. Светланина мама, наверное, считала меня одной из подружек своей дочери. — Квартиру сейчас покупает, это ж какие деньги… — Бычок полетел в форточку. — Она и в детстве такая была: надумает что, не отговорить. А жизнь-то вон какая тяжелая. — Она покосилась на меня, видимо ища и во мне признаки тяжелой жизни. Сочувственно вздохнула. — И мать, слава богу, не бросает.
Из комнаты донесся недовольный писк ребенка.
— Полюбила кого-то и родила. Сама. Вот такая любовь. Что ж теперь, что он умер…
— Погиб, — поправила я.
— Сереженька спит, — сказала Светлана, запахивая халат.
«Только не Сереженька! — хотела закричать я. — У этого имени нет ничего общего ни с этим ребенком, ни с этой кухней, ни с этим ужасным халатом!»
— Ну, я поехала. — Я попрощалась и вышла.
Из машины набрала Лене:
— Ты как?
— Нормально.
— Он тебе звонил?
— Это неважно. Забудь о нем. Я забыла.
Она говорила серьезно и совсем чуть-чуть грустно.
— Ну и правильно. Миллион других будет. Еще в очередь будут выстраиваться!
— Да.
Мне позвонил брат моего водителя.
— Мы дали показания, — сообщил он, — охрана ваша приехала.
— Отлично.
— В понедельник они получат ордер на его арест.
— Спасибо.
Я проснулась среди ночи. В левом боку была такая боль, словно туда засунули крюк и поворачивали. Я не могла встать. Я не могла разогнуться. Кое-как спустилась вниз, к аптечке. Выпила эффералган.
Через два часа выпила еще.
Я не могла ничего делать, только плакать.
Боль не отпускала.
Рассвело.
Я выпила всю пачку обезболивающего, значительно превысив рекомендуемое количество.
Я позвонила в справочную «Би Лайн».
— Как мне вызвать скорую?
Скорая была у них самих.
Меня привезли в ЦКБ.
У меня был пиелонефрит.
Меня трясло от холода. Это называлось интоксикацией. У меня была температура тридцать девять и шесть.
Она держалась четыре дня.
Я измучилась так, что, если бы мне нужно было отпилить ногу, чтобы это закончилось, я отпилила бы ее сама.
Мне предложили сделать операцию на почке.
— Иначе мы потеряем девочку, — услышала я голос врача.
Они дали мне сорок минут. Если улучшения не будет — начнут операцию.
Через сорок минут температура спала.
Я заснула освобождающим, исцеляющим сном.
В четверг мне стало лучше. Мама, которая все это время была со мной, уехала домой. В пятницу я попросила телевизор. И телефон.
В офисе долго не брали трубку. Лучше бы ее не брали совсем.
Сергей сбежал. По слухам, в «Вимм-Билль-Данн».
Я не знаю точно, что было второй плохой новостью, которую он не успел мне сообщить, — это или то, что Люберецкий молочный завод, с которым мы сотрудничаем, закрыла санэпидемстанция.
— Все из-за вашей пахты! — кричал директор мне в трубку. — Кому вы там перешли дорогу?
— У вас есть факс? — спросила меня бухгалтер. — Я пошлю вам цифры. Мы несем огромные убытки!
Я огляделась. У меня была кровать, тумбочка и на ней телевизор. Факса не было.
— Выпишите меня, пожалуйста, — попросила я доктора, стараясь сделать максимально здоровое выражение лица.
— Пожалуйста, — согласился доктор, — месяца через два. А три недели лежать не вставая. Вы представляете, откуда мы вас вытащили?
Я пролежала, не вставая, еще неделю. Размеренная больничная жизнь действовала на мою психику благотворно. Самое большое потрясение, которое здесь могло случиться, — таракан в туалете.