Casual

Робски Оксана

День начинался с таблеток и ими же заканчивался. Больные радостно встречали посетителей, заглядывая в сумки с продуктами, звонили домой, сидя в коридоре на удобных кожаных креслах, и никуда не спешили.

Больше всего мне хотелось скорее уйти оттуда. Мне казалось, что жизнь проходит мимо.

Каждый день мне звонила бухгалтер. Многие перестали выходить на работу. Я попросила бухгалтера звонить реже. Прогрессия или, точнее, регрессия в цифрах была стабильной, и нехитрые математические расчеты я могла

производить сама.

Приехала Лена.

Я сразу предложила ей стул, помня, как мне было неудобно стоять у постели водителя.

Жениха она бросила.

— Я, наверное, какая-то невезучая, — грустно сказала она, старательно отводя глаза от банки с анализом по Нечипоренко. — Попросила своего прибавить мне денег — подорожало же все с этим евро, а он сказал, что у него сейчас сложности. — Она вздохнула. — У него сложности, зато у нее нет. Вероника видела Van Cliff, который он ей на Новый год подарил. А мне — ручку от Bvlgari. Что, он думает, я с ней должна делать?

— Зато он тебе дом оставил, — я выступила в защиту бывшего Лениного мужа.

— Не желаю, конечно, никому зла, но пожил бы он сам на две тысячи долларов, которые мне дает, — мстительно произнесла она. — Гад. Была бы я мужиком, вообще бы ему ничего не дала.

Я рассмеялась.

— Даже если бы ты сама его бросила?

— Конечно. — Она убежденно кивнула. — А сколько бы он мне крови попортил до того, как я его бросила?

— Ты несправедлива, — вздохнула я.

— Ну да, я знаю. Просто мне денег не хватает.

Мама привезла Машу. Она смотрела на меня во все глаза и готова была остаться со мной в этой больнице.

— У тебя ничего не болит? — трогательно спросила она

— Нет. Просто лежу.

— Твоя филиппинка, — жаловалась мама, — требует такие продукты, которые только в «Стокмане» продаются.

— Ну, научи ее готовить пельмени.

— Я ее борщ научила готовить. Со сметаной. Она попробовала, так у нее расстройство желудка было три дня. Такие все нежные…

Потом приехала Катя.

Она заканчивала курс лечения от бесплодия.

— Каждый день на уколы езжу! Надоело страшно! — возмущалась она.

— Лишь бы результат был, — сказала я.

— Я к тебе ненадолго: в милицию еду, паспорт менять. Знаешь, новые эти паспорта?

— Ага. — Я кивнула. — У меня девочка одна договорилась в паспортном столе, ей год рождения поменяли.

— Да? — У Кати заблестели глаза. — Я бы тоже поменяла. Лет на пять меньше. А сколько надо дать?

— Не знаю. Дай сто долларов.

— Я и двести дам за такое дело!

Я ела жидкий бульончик, соответствующий моей диете, когда позвонила мама моего водителя. Я не сразу поняла, кто это. Первую минуту в трубке раздавались всхлипы, завывания и те звуки, которые издает умирающий, когда у него забирают кислородную подушку.

Предчувствие

беды поселилось где-то в поджелудочной, как раковая клетка.

Этой ночью взорвали их машину. Ее обгоревший труп стоит около подъезда.

Водитель дал показания в пятницу. В понедельник был готов ордер на арест. Но Вова Крыса до сих пор не арестован — с места постоянного проживания он скрылся.

— Нам угрожали по телефону! — всхлипывала его мама. — Сказали, что каждый день мне будут ломать по пальцу, пока мы не заберем заявление!

Она была так напугана, что это чувство передалось и мне. Я сжалась в своей кровати и чувствовала себя такой беззащитной, что хотелось залезть под одеяло.

— Уговори его! — рыдала она в трубку.

— Кого? — испугалась я, не представляя, как я могу уговорить Вову Крысу.

— Сына! Он не хочет теперь заявление забирать!

Даже воздух в моей крошечной палате стал свежее. Я была не одна. Где-то там, окруженный лекарствами и какими-нибудь анализами, так же как и я, был человек, который одинаково со мной думал. И, наверняка не догадываясь об этом, поддержал меня именно тогда, когда я больше всего в этом нуждалась. Это был мой водитель.

Я вспомнила, как однажды он разозлился на зарвавшегося парковщика в казино. Чуть не избил. Я рассказывала друзьям эту историю, снисходительно посмеиваясь. Как рассказывают про ребенка, который любит чокаться с гостями водой.

Сейчас я ясно представляла себе, как сжимаются его кулаки, лицо становится пунцовым и он говорит матери: «Нет. По его не будет». Или что-нибудь в этом роде.

— Успокойтесь, — сказала я в трубку, — и никуда не выходите из дома. Пока вы там, вы в безопасности.

Я попросила к телефону ее сына

— Алле, — сказал он спокойно.

— Усилить охрану? — спросила я.

— Не надо. Домой не сунутся. У нас один человек в квартире, другой — снаружи. И раз в день проверяющий приезжает.

Я кивнула. Хотя он, конечно, этого не мог видеть.

— Я что-нибудь придумаю! — пообещала я.

— Я знаю, — улыбнулся он.

Я встала и медленно, очень осторожно пошла. Страх перед болью сгибал мою спину пополам.

— Куда? — грубо удивилась в коридоре медсестра.

За окном был февраль. Где моя одежда, я не знала.

Я прислонилась к стене и сползла по ней на пол, как капля малинового варенья по стеклянной банке. Только я не оставляла следов. Меня подхватили под руки и вернули в кровать.

Зазвонил телефон. Каждый его звонок, настойчивый и сверлящий, вызывал в моем воображении одну картину хуже другой. Пылающие автомобили; открытая дверь лифта и грохот выстрелов; перекошенное лицо пожилой женщины, которой ломают пальцы… Я взяла трубку, чтобы прекратить этот кошмар.