Бык
Шрифт:
Художник смотрел равнодушно.
— Я, Василий Александрович, о чем за эти годы по-настоящему жалею — что лично вас не успел узнать, только на том собрании и виделись. А теперь оглядываюсь — батюшки, с великим мастером под одним небом ходил, в одном городе. Нет вам равных, вот поверьте мне — равных нет. И только чтобы это вам сказать, я вас искал. И еще вот что.
Хозяин дома так же равнодушно опустил взгляд к порогу — а там прислоненная к косяку двери и тоже им не замеченная картонная труба, и он уже понял, что в ней. Гость зашелестел свернутыми холстами.
— В Ташкенте и разыскал, — объяснил он. —
— Преклоняюсь перед вами, Василий Александрович. — И прошу у вас прощения за все, но буду преклоняться, даже если не простите. Я всех художников знаю, всех видел. С вами никто не сравнится, никто, — и поднял полный мольбы взгляд, в бесцветных глазах — слезы.
— А трудодни мне ты, что ли, выплачивать будешь? — художник наконец заговорил. — Или пенсийку, может? Кисть моя при мне, я коровники крашу и в колхозе на хорошем счету, и клуб недавно выкрасил. Сын в интернате, не вижу его, и гостей не жду, и художников не знаю, никакого, — скривил лицо, — никакого Вхутемаса.
И отвернулся. Валетный встал, отряхивая брюки, и, пораженный, вышел в дверь пятясь задом. Холсты оставил.
Дорогу к станции он уже знает и прямо сегодня, совсем скоро, через полчаса, дождется проезжающего через Торфопродукт поезда и спрыгнет на рельсы прямо перед локомотивом, умрет мгновенно.
Но пока он жив и идет к станции через лес, Лысенко смотрит на закопченные стены своей комнаты — вот здесь трещина и еще вот здесь чуть сгнило, можно заклеить холстами, что с ними еще делать.
Глава 23
Капуста потоптался у пульта охраны — позовите кого-нибудь, я из полиции по поводу министра. Охранник потыкал кнопки — в приемной молчание, у замминистра Нишанова тоже тихо. Отозвался референт, прибежал, запыхавшись, не протягивая руки, представился — Корнеев, Иван. Молодой, нервный. Что-то знает?
— Откроете мне кабинет Гаврилова? — Капуста не понимал, что ищет, но проверить у пропавшего на работе — обязательно надо, что-нибудь да всплывет. А зашли с референтом в кабинет — навидался Капуста кабинетов за свою жизнь, и этот ничем не выделяется. Подошел к столу — на столе порядок, компьютер выключен. Выдвинул ящик стола — чистая бумага, фломастеры, линейка с транспортиром.
— Это обыск? — подал голос референт.
— Да, действительно, извините, — Капуста закрыл стол. — Давайте хотя бы вас допрошу?
Сели в приемной, бессмысленно поболтали, новые порядки позволяли вместо протокола записывать разговоры в блокнот, но тут и записывать было нечего — министерство культуры ударным трудом готовится встречать славную годовщину. Детектив-инспектор вздохнул.
— А заместители на месте? Сколько их вообще в министерстве?
— Один, — улыбнулся Корнеев. — Должен быть на месте, я провожу.
— Пойдемте, — Капуста встал. — А зовут его как?
— Нишанов зовут,
— По фамилии не местный, — нахмурился Капуста. — Таджик, что ли?
— Узбек, — бросил Корнеев через плечо. — Самый настоящий узбек.
Капусте стало интересно, интуиция его билась в груди, как будто хотела вырваться наружу и убежать.
Глава 24
Из министерства Капуста выходил сердитым шагом. Навидался он в жизни таких — свидетели, которым лучше бы быть подозреваемыми и обвиняемыми, но скользкие, не ухватишь — и это с его, Капусты, опытом! Полтора часа разговаривали, и как горох об стену. Очень подробно о культурной жизни республики — даже о фольклорных ансамблях, даже о школьных постановках! Об отношениях с Гавриловым — ну, рабочие, ровные, в министерство пришли одновременно, сразу после провозглашения республики — Гаврилов из мэрии, а Нишанов по объявлению. Хотелось попробовать себя на новом месте, до того жил в Москве, устраивал фестивали в разных регионах, всякие — и рок, и кино, и даже стрит-фуд несколько раз. В деле своем, очевидно, разбирается, но это вообще-то тоже не алиби, скорее наоборот — должен подсиживать министра, но как это докажешь? И уж тем более как ухватить его связь с похищением министра — ну хорошо, там узбек, и зам узбек, но этого же не напишешь в протоколе — измерив череп свидетелю, установил, что по полицейской расовой теории он вполне может быть соплеменником, по крайней мере, одного из похитителей. Бред, хотя чувствовал — непростой этот Санжар, темнит что-то.
Сел за руль, тронулся с места, не выпуская из правой руки телефона — сайт правительства, страничка министерства, фотография зама, сохранить. Придумал, куда поедет.
Санжар смотрел на него из окна, дождался, пока завернет за угол и исчезнет из виду, достал свой телефон и нажал кнопку быстрого набора:
— Папа, у меня проблемы, полиция на работе, полтора часа допрашивали.
В трубке ответом ему была минута тяжелой тишины.
Глава 25
— Как видишь, я жив и почти здоров, — Гаврилов улыбнулся в камеру. — И если ты сделаешь все, как просит этот человек, завтра же я буду дома.
Он перевел дух и продолжил.
— Все понимаю, и мне самому ужасно жалко «Быка», но между жизнью и смертью, прости, выберу жизнь и надеюсь, ты меня спасешь. Я люблю тебя, а картина — что картина, — и тут вдруг голос дрогнул, захотелось плакать, вспомнил, как разворачивал «Быка» в аэропорту. И еще — стало страшно, представил, как узбеки обнаруживают подделку и стучатся в его дверь. Сглотнул.
Ибрагим выключил камеру, пожал ему свободную руку — молодец, мол. Гаврилов привстал.
— Только знаете, зачем эти сложности, холст принеси, холст унеси. У меня жена все-таки не столяр и не плотник, я не знаю, справится ли она с рамой. Пусть ваш Шурик сам все и сделает за один заход. Придет вечером и сделает, а утром вы меня домой, а?
Ибрагим на секунду задумался — да, без проблем, — и еще раз дотронулся до его руки — пока лежи.
Глава 26