Будут жить!
Шрифт:
Милов, выйдя на шум, запретил тревожить девушку, приказав дать ей выспаться. И ни словом не упоминать потом при Клаве о том, что произошло.
– Ей только на острове Сарпинском рассказали, как дело было, сообщила Мотя.
Клава Шевченко проводила меня к землянке начсандива. Того в штабе не оказалось: сказали, что вызван в штаб армии, а когда возвратится неизвестно. Я решила добраться до медсанбата, откуда получала все нужное для батальонного медпункта.
* * *
День стоял серый, с низкими, темными облаками, то и дело порошила колючая крупка, вражеская авиация
Странное ощущение испытываешь, выбираясь неожиданно с передовой и оказываясь в таком "глубоком тылу", каким представляется местность, находящаяся в десяти километрах позади твоего батальона. Пули тут не свистят, снаряды и мины не рвутся, существование этого "рая" представляется в первые минуты неправдоподобным, чуть ли не оскорбительным для тех, кто остался в обледенелых окопах, где снег изрыт воронками и испятнан кровью.
Но вот глаза замечают здешние воронки - огромные, от тяжелых авиабомб, нередко совсем свежие, видят отрытые тут и там щели-укрытия, земляные горбы над накатами землянок. И начинаешь понимать, что "рай" если и существует где-то, то наверняка много дальше, километров за тридцать отсюда, не меньше. А здесь своя страда...
Мне нужен был начальник медснабжения дивизии лейтенант Игорь Рафаилович Обольников, или попросту Игорь Обольников, как мы его тогда звали. Но первым знакомым человеком, попавшимся на острове, оказался не Обольников, а медицинская сестра Оля Кононенко. Та самая полненькая хохотушка Оля, которая на тактических учениях в Акмолинске, бывало, не могла встать со снега, барахтаясь в толстенных ватных брюках и полушубке. Оля быстро шла куда-то с кипой белья. Я окликнула ее. Девушка заулыбалась:
– Ой, здравствуйте! Вернулись? Насовсем?! Ой, извините, руки дать не могу...
Я сказала, что приехала ненадолго, ищу Обольникова, спросила, где его землянка. Оля подсказала, как найти начальника медснабжения, но расстроилась:
– Ой, это, значит, вы к девочкам даже не зайдете?! Ну как же так? Мы вас всегда вспоминаем: и Женечка Капустянская, и Галка Довгуша, и Верочка Городчанина... Вы нас совсем забыли, значит?
Я заверила Олю, что никого не забыла, что непременно зайду к девушкам, как только договорюсь о получении медикаментов и перевязочных средств.
– Кстати, - спросила я, - как у вас сейчас с мед-снабжением?
– Сейчас-то хорошо, а было плохо, ой как плохо! Подвоза из-за сала никакого, старые бинты стирали-перестирывали. Когда ничего не осталось, пустили на перевязки простыни...
– А не наказывали за это?
– Так само же начальство приказало! А что делать-то, если ничего не везут? Ой, а с Обольниковым-то что случилось!
И словоохотливая Оля тут же рассказала, как Обольников, отправившись в один из труднейших дней обороны Сталинграда за Волгу для получения медикаментов и перевязочного материала, показался коменданту переправы подозрительной личностью, чуть ли не
На левом берегу Обольникову повезло: ему, первой ласточке с правого берега, на радостях выдали целый товарный вагон всевозможного медицинского добра для всех медсанбатов 64-й армии, и, конечно, свой родной медсанбат Обольников не обездолил. Правда, комендант переправы и на обратном пути заставил нашего начальника медснабжения почти неделю провести на берегу, поработать на погрузке боеприпасов, зимнего обмундирования и продовольствия. Зато спустя неделю бесценный для медиков груз был переправлен через Волгу без потерь.
– Все так радовались, так радовались!
– восклицала Оля.
Она убежала по делам, взяв с меня обещание непременно прийти к своим, а я отправилась к Обольникову.
В землянке начальника медснабжения в тот момент находились сам Обольников, девятнадцатилетний, сероглазый, пышноволосый веселый юноша, и начпрод медсанбата С. М. Итин, сутуловатый, лет сорока пяти мужчина, неизменно приветливый и доброжелательный к людям. До войны Итин преподавал в институте, выделялся среди остального комсостава начитанностью и красивой, хотя несколько книжной речью. Итин знал на память много стихотворений классиков и советских поэтов, любил их цитировать.
Меня усадили на топчан, забренчали кружками, "сооружая чаек". Я спросила у Обольникова, что он может дать Отдельному учебному. Он задорно ответил, что даст всего, чего моя душа пожелает. И теперь уже сам поведал о командировке за Волгу. В изложении Обольникова рассказ выиграл в живости, но юмористическую окраску изложения Оли Кононенко утратил.
– Впрочем, нечего жаловаться!
– подвел черту под своей одиссеей Обольников.
– На войне главное, что жив остался. Вы-то как? Все на передовой?
– На передовой. У вас тут без перемен?
– Ну, как сказать... Андрея Михайловича Ската в армейский госпиталь перевели, он и Персианову с собой забрал.
– Кто же теперь у вас гипс накладывает?
– спросила я, памятуя, что Персиановой не было равных в гипсовании.
– Теперь все справляются: Ираида Моисеевна научила. А знаете, кого еще от нас забрали, в эвакогоспиталь перевели? Рубина.
– Да ну?!
– Вместо него ваша подруга, Антонина Степановна Кузьменко. Вы, кажется, не слишком огорчились, что Рубина в медсанбате нету?
– Не слишком. Человек свой долг командира в одном видел - следить за подчиненными. Вы же прекрасно знаете, как его прозвали: игуменом женского монастыря.
– Он и вам, говорят, взыскание дал?
– Было. На формировке сходила в деревню за молоком без спросу. Ну, и сразу пять суток ареста! А уж если кто из девушек или женщин наедине с мужчиной оказывался...
Обольников смутился, а Итин возразил:
– Однако, Галина Даниловна, Рубин о вас же, женщинах, тревожился.
– Думаю, Рубин больше за себя опасался, чем за других, безапелляционно высказалась я.