Будут жить!
Шрифт:
Мы догадались; разведчики выходят на участке батальона, враг их обнаружил, пытается отрезать, артиллерия дивизии подавляет огневые средства противника, а роты прикрывают отход Татаринова.
– Миленькие, скорей! Родненькие, быстрей!
– приговаривала, сжимая кулачки, Маша Егорова.
Гул выстрелов, грохот разрывов вражеских мин и снарядов стали затихать примерно полчаса спустя. Только наши орудия все еще били да пулеметы не умолкали ни свои, ни чужие.
И тут мы различили топот ног, приглушенные, возбужденные голоса.
– Тихо, славяне,
– услышала я.
– Доктор, где вы? Сестричка!
Мы с Машей кинулись на голоса. Навстречу, неся на плащ-палатке раненого, спешили пятеро разведчиков.
– Сюда, сюда!
– звала я.
Бойцы подтащили раненого, бережно опустили плащ-палатку с неподвижным телом на землю. Дюжий старшина перевел дыхание:
– Доктор, что хотите делайте, только спасите!
– Да кто ранен?
– Наш командир. Старший лейтенант.
– Татаринов?!
– Он. Знали?
Я не ответила на вопрос: некогда было, уже стояла на коленях, осматривая командира разведроты. По крови на гимнастерке и брюках можно было предположить, что у Татаринова не одно ранение.
– Светите!
При свете карманных фонариков расстегнула поясной ремень старшего лейтенанта, приподняла гимнастерку и увидела обширное осколочное ранение живота. Распорола голенища сапог, бриджи. На левой голени множество кровоточащих ран с повреждением костей. На правом бедре - открытый перелом со смещением обломков кости.
Старшина отрывисто бормотал:
– "Языка", сволочь эту, целым доставили. А товарищ старший лейтенант с двумя ребятами последним отползал, прикрывал нас. И немного ведь оставалось!..
– Снаряд, мина?
– Мина... Будет он жив, доктор?
Пока Маша делала обезболивающий укол, инъекции камфоры и кофеина, я быстро наложила на раны Татаринова асептические повязки, а затем вместе с Машей шинировала перебитые ноги командира разведроты.
Татаринов лежал неподвижный, бледный, с осунувшимся лицом. Ступни его обернули фланелевыми портянками, распоротые брюки вместе с сетчатыми шинами прибинтовали к ногам, но укрыть старшего лейтенанта было нечем: плащ-палатка-то греет плохо! Пока оттащат поглубже в тыл, пока дождутся машины, пока отвезут в медсанбат - замерзнет.
Не раздумывая, я сняла шинель, укутала Татаринова, а старшине приказала срочно найти какую-нибудь машину.
Тут пришлось отлучиться к другим раненым. Осмотрела, перевязала их, а когда вернулась к месту, где оставила командира разведроты, там ни носилок, ни старшины, ни его товарищей. Куда исчезли, когда? Поди узнай! Исчезла вместе с носилками и моя шинель.
Позднее рассказали: разведчики не стали ждать прихода машин. Подхватив носилки, отнесли раненого командира в тыл, рассчитывая найти транспорт по дороге, выиграть время.
Рассчитали они правильно: отойдя с километр, остановили грузовик, привозивший снаряды на батарею 76-миллиметровых пушек, на нем доставили старшего лейтенанта в медсанбат. Но, увы, поздно. Уже немного оставалось ехать, когда сопровождавшие командира роты бойцы почувствовали - конец.
В памяти знавших его бывший танкист, потом - старший политрук, затем строевой командир старший лейтенант Михаил Ефимович Татаринов остался смелым, волевым человеком, чье лицо с твердыми чертами неожиданно озарялось вдруг детски-застенчивой улыбкой. Погиб он двадцатисемилетним. В самом начале пути.
Смерть Татаринова отозвалась в сердце особой болью: ведь он был из числа ветеранов дивизии, я знала его еще по Акмолинску...
* * *
Часа через два после отправки в тыл всех раненых я почувствовала, что замерзаю: осталась-то без шинели, в одной гимнастерке! А холод усиливался. Пришлось снять ватник с убитого.
В этот ватник можно было уместить двух таких, как я. Капитан Юрков и старший лейтенант Макагон, увидев меня утром на КП батальона, дружно расхохотались. Но разом перестали смеяться, когда я сказала, что дело не в пропавшей шинели, дело в том, что я носила в ней, в зашпиленном кармане, карточку кандидата в члены ВКП(б), и теперь, естественно, карточки у меня нет.
Макагон вызвал секретаря партбюро батальона старшего лейтенанта Ш. И. Каца. Тот принялся названивать в медсанбат. Оттуда ответили, что мою кандидатскую карточку в шинели обнаружили и передали в политотдел дивизии.
– Вы что, не поняли, при каких обстоятельствах она отдала раненому шинель?!
– вспылил Кац. В медсанбате положили трубку.
– Будут неприятности...
– сказал секретарь партбюро.
И верно, минуты не прошло, как зазуммерил полевой телефон, командира батальона вызвал кто-то из инструкторов политотдела дивизии, потребовал, чтобы меня срочно направили для объяснений в политотдел.
– А работать за нее вы будете, товарищ?
– резко спросил Юрков.
– Ах, у вас свои обязанности? Я считаю, вы их плохо знаете!
Он прервал разговор и сам вызвал начальника политотдела дивизии. Пока ожидал разговора, приказал мне идти на медпункт:
– Без вас разберусь.
Не знаю, как и о чем говорил Борис Павлович Юрков с начальником политотдела дивизии, но на следующий день в батальон пробрался заместитель начальника подива по комсомолу старший лейтенант Александр Крупецков и принес мою кандидатскую карточку.
– Произошло недоразумение, - передавая ее, сказал Саша.
– Разобрались. Персональное дело никто заводить не собирается, не волнуйтесь!
От сердца отлегло. А спустя несколько дней в дивизионной многотиражке появилась заметка о военвраче третьего ранга, работающем непосредственно на переднем крае. Мне сказали: напечатана по прямому указанию начальника подива.
Еще до появления заметки в многотиражке лейтенант Адамов, выполняя приказ комбата, привез мне шинель. Совсем новую, подогнанную на мой рост! Шинель пришлась кстати, потому что мороз усиливался. И в тот же день, как привезли новую шинель, погибла Маша Егорова. Наша Машенька.