Будут жить!

Гудкова Галина Даниловна

– Пустяковое ранение?
– спросила Дуся.

– Наоборот, серьезное. Может руки лишиться. Но кричит и не слушает.

– Успокойтесь! Не маленький.

– Да, не маленький, но не понимает, чем рискует. А я ничего не смогла.

– Погодите, явится.

Капитан Юрков на медпункт не явился. Часа через три я снова пошла на наблюдательный пункт. Атаки гитлеровцев к тому времени мы отбили, батальон закрепился на новом рубеже, Юрков выглядел спокойным, только глаза подозрительно блестели. Коснулась лба капитана. Так и есть,

температура...

Объяснила комбату и замполиту, чем грозит дальнейшее промедление с лечением.

– Хорошо, убедили, пойду с вами, - согласился Юрков.

Они с Макагоном обнялись.

– Ну, держитесь тут, - сказал комбат.

– Удержимся, - ответил Макагон.
– Ты не очень залеживайся. Надо Паулюса вместе добить!

Из-за боли капитан шагал на медпункт медленно, казалось, не торопился покидать батальон. Уложили его в землянке для тяжелораненых, напоили чаем. Температура у комбата повысилась, губы пересыхали, глаза блестели. Но он держался и, отправляясь на попутном грузовике в медсанбат, пошутил: мол, вот рады, что избавились от строгого начальства, а начальство все равно скоро возвратится.

В батальон капитан Юрков не возвратился. Поехать из медсанбата в тыловой госпиталь он, правда, отказался - лечился, как тогда говорили, "дома". А через полторы недели, получив новое назначение - начальником оперативного отделения штаба дивизии, вообще выписался и долечивался уже на КП дивизии, у Клавы Шевченко.

Но пожелание Макагона сбылось: окруженных гитлеровцев они добили вместе.

Глава четырнадцатая.

Прорыв

В декабре войска Юго-Западного и Сталинградского фронтов сорвали попытку противника деблокировать окруженную армию Паулюса, и внешний фронт в районе Дона отодвинулся на 250-300 километров к западу от Волги. Мы сразу ощутили это по исчезновению бомбардировочной авиации противника.

Днем 30 декабря из штаба дивизии на должность командира Отдельного учебного стрелкового батальона прислали капитана Юркина - высокого, плотного, неторопливого в разговоре и движениях офицера. А поздним вечером поступил приказ на марш: дивизию передвигали в район балки Караватки и высот 105,3, 111,6.

Утро застало батальон в заснеженной степи. С низкого неба валил густой снег, ноги вязли в снежной целине по колено, наотмашь хлестал ветер. Показались движущиеся в том же направлении, что и мы, колонны других соединений, танковых подразделений, артиллерийских полков.

Вспомнилась иная пора: адская жара, пыль в полнеба, давящий гул фашистской авиации, вой пикирующих "юнкерсов" и "мессеров", грохот чужой артиллерии и чужих минометов за спинами угрюмых, нередко бредущих в окровавленных повязках бойцов и командиров. Давно ли это было? Совсем недавно. А осталось, кажется, в какой-то другой жизни. И осталось - мы твердо верили - навсегда!

Лица идущих рядом офицеров и солдат светлели, слышались шутки. Воистину ни с чем не сравнимо ощущение личной причастности к начинающимся великим свершениям:

сильней, мужественней, жизнерадостней становится человек!

В новый район сосредоточения вышли к трем часам дня. Батальону приказали занять рубеж обороны в полутора километрах северо-западнее балки Караватка. Мы сменили оборонявшиеся на этом рубеже подразделения уже в сумерках.

На новом КП батальона землянок не было. Штаб разбил палатку, мы с Дусей вырыли укрытие в сотне метров от нее, забрались в неширокую, прикрытую плащ-палаткой снежную щель, погрызли сухари с салом, тесно прижались друг к другу и задремали. Разбудил нас связной Юркина: комбат приглашал меня на встречу Нового года.

...В штабной четырехместной палатке сидели в одних гимнастерках капитан Юркин, старший лейтенант Макагон, новый парторг батальона старший лейтенант Гонаполер и молоденький телефонист, пристроившийся в дальнем углу возле зеленого ящика полевого телефона, подкидывающий время от времени в крохотную печку толовые шашки. Получив очередной "заряд", печка напряженно гудела, ее бока начинали просвечивать розовым.

Я втиснулась между Макагоном и Юркиным, наслаждаясь теплом, расстегнула шинель.

– Ждем лейтенанта Адамова, - сказал Макагон.
– Он сегодня вместо Деда Мороза.

Офицеры говорили о тупом упорстве фашистского командования, обрекающего тысячи своих окруженных в Сталинграде офицеров и солдат на страдания и бессмысленную гибель, о том, что окруженные едят павших лошадей, много обмороженных.

– Страдать-то страдают, а огонь, гады, ведут, - с сердцем сказал Юркин.
– Нет, не жалко мне их. Сами свою судьбу выбрали, пусть на нас не пеняют, щадить не стану!

Он повернул ко мне широкое лицо:

– Вы еще не знаете, доктор: в двенадцать фрицы фейерверк получат. Чтоб у столов не торчали, чтоб на морозе попрыгали...

Мужчины продолжали беседу, а я сидела слушала и уносилась мыслями далеко-далеко, в Джезказган, к сынишке, у которого, наверное, и ужина-то хорошего не будет: по слухам, голодно в тылу. Как он там, мой Юра, без материнской ласки, на руках старого, больного деда?..

Приподняв полог, в палатку втиснулся лейтенант Адамов, принес буханку замерзшего черного хлеба, банку консервов "второй фронт", как называли бойцы изготовленную в Чикаго свиную тушенку, поставляемую в СССР по ленд-лизу, и котелок водки.

– Двадцать минут осталось, - предупредил Адамов.
– Надо хоть немного хлеб отогреть, иначе не разрубишь.

Хлеб отогрели на печке, накромсали финским ножом, нарезали тушенку и наполнили крышки от котелков и кружки.

Юркин поднял свой "бокал".

– За Новый год, пусть он будет могилой для гитлеровцев! За победу!

Я мысленно присоединила к этому тосту пожелания здоровья отцу и сыну.

Осторожно чокнулись, выпили.

– А теперь будем готовиться к фейерверку, - сказал Юркин и приказал телефонисту: - Вызывай роты.