Будаг — мой современник
Шрифт:
— Кто именно? — спросил тот из гостей, что был помоложе.
Рафи ответил не сразу.
— Зачем называть имена людей, которые пока еще не дали твердого слова? — сказал он наконец. — Лучше дайте мне еще месяц, а тогда приезжайте. Время тяжелое, вот люди и колеблются.
Приехавшие не сказали больше ни слова и вскочили на своих коней. Айна выглянула из кибитки.
— Как ты думаешь, — спросила она, — гости уехали довольные?
— Женщине не пристало вмешиваться не в свои дела! — прикрикнул Рафи на жену.
Наступил
Одно известие следовало за другим, а приспело время гнать скот и отары на горные пастбища. Решили, что в этом году придется избрать другой путь. Кочевья стали сниматься с мест и двигались в сторону лесов.
Наконец двинулись и мы.
Какими радостными глазами я смотрел на мир, когда получил возможность расстаться с хлевом, который мне надоел за долгую зиму. Есть особое, ни с чем не сравнимое удовольствие в жизни на пастбище! Жаль только, что Айна по-прежнему отравляла мне жизнь своими постоянными придирками и желанием так нагрузить меня работой, чтобы и минуты свободного времени не оставалось. Каждый день я должен был сбивать на сыр пять бурдюков кислого молока, раза четыре ходить за водой, заготавливать дрова и кизяк для костра. Я до того был занят, что не успевал заметить, когда всходило и заходило солнце. Только темной ночью, когда прохладный воздух был моим одеялом, а вместо тюфяка подо мной расстилалась трава, жизнь казалась прекрасной!
Мы делали в день по пять-шесть верст. Через три дня мы миновали Горадиз, но я даже не успел заглянуть на кладбище, чтобы поклониться родным могилам.
Кочевье остановилось на окраине села Пирахмедли, на берегу красивой реки Гозлу. Река здесь значительно мельче, чем в Горадизе, зато вода чище и прохладнее.
Чабаны стригли овец, Айна стирала белье, а мы с Абульфазом мыли шерсть. Было жарко. Много часов подряд мы мяли ступнями шерсть и поливали ее водой из медных кувшинов. К реке приходилось спускаться каждые пять — десять минут. Наконец Айна сказала, что шерсть уже достаточно чистая, и мы разложили ее сушиться на склоне берега. Тогда хозяйка заставила меня потереть песком и вымыть посуду. И тут я услышал, как какой-то рыжебородый мужчина говорит собравшимся вокруг него крестьянам:
— Сегодня об этом мы сообщаем шепотом, а завтра известие прогремит над всеми и кое-кто оглохнет! А что! Такого большого Николая свалили, а не справятся с каким-нибудь недомерком?
Высушенную шерсть мы с Абульфазом набили в мешки, навьючили на ослов и
— Успех говорящего зависит от внимания слушающего. Если бы вы раньше послушали меня, были бы мы сейчас в седле. А мы теперь в стороне, на обочине дороги! Кочахмедлинцы ведь предлагали! Что бы нам хоть пять человек записать в эту ячейку! Сейчас один аллах ведает, как все сложится для нас.
Прошло немного времени, и я понял смысл этих разговоров: уже в открытую говорили о том, что правительство мусавата пало, в Баку победила Советская власть.
КОЧЕВЬЕ ПОДНИМАЕТСЯ В ГОРЫ
В конце мая мы двинулись в путь. Оставляя в стороне долину Хонашен, мы наконец добрались до склонов горы Марзили. Потом переправились через реку Каркарчай, миновали селения Аскеран, Ходжалы, Ханкенди, перебрались через перевал Господский мост и оставили позади Шушу.
Эти места мы когда-то проходили ночью с отцом и матерью; мне казалось, что я вижу на каменистой тропе отпечатки чарыхов отца и матери, и сердце сжималось от боли.
Иногда я пел горестные пастушьи песни. Мой голос эхом отдавался в горах.
Если дорога проходила через село, то кочевники стремились пройти его как можно скорее. Тысячи животных поднимают густую пыль, так что нетрудно угнать несколько баранов, а потом… ищи пропажу!
На нашем пути оказалось село Алигулу, брошенное когда-то жителями при приближении отрядов дашнаков. Но вюгарлинцы так и не поселились в брошенных домах. Когда же мы вступили в Алхаслы, сердце мое готово было разорваться. В этом селе я болел и был при смерти, а отец и мать выхаживали меня. Здесь мы расстались с сестрами и их семьями.
Наверно, я остановился и задумался, потому что очнулся от громкого голоса Айны, прозвучавшего над самым ухом:
— Ты что это разинул рот? Куда смотришь? Торопись! Еще немного — и сядет солнце, а мы с утра в рот ничего не брали.
Без остановки миновали мы Алхаслы и остановились возле Агбулага. Я тут же пошел собрать дров, чтобы Айна могла вскипятить воду.
Теперь наш путь лежал в Минкенд, где на кладбище похоронена моя Гюллюгыз. Сколько времени с тех пор прошло! Два длинных года! И сколько утрат!..
Мы обошли Минкенд и поднялись на северные склоны Ишыглы над самым Минкендом. Здесь мне повезло, мы оставались в этих краях целый месяц.
Однажды, улучив момент, я спустился к кладбищу. Долго искал могилу Гюллюгыз среди других и наконец нашел. Все кладбище заросло травой и цветами. Не помню, сколько часов провел я рядом с могилой, еле сдерживая рыдания. Я пел баяты — те, которым Гюллю когда-то учила меня.
БЕЗ ПРАВ, БЕЗ НАДЕЖД